Он наблюдал, как она выскальзывает из одежды. Когда она стянула платье через голову, светлые волосы соскользнули, кудри перекосило на лбу. Она хихикнула и поправила парик. Потом потянулась за спину и расстегнула лифчик; тот упал на пол, обнажая плоскую волосатую грудь. Она уже собиралась раздеться до конца, когда сержант закричал и бросился к двери; она поймала его за руку и шептала слова любви и мольбы. Он со всей силы ударил существо, и оно упало на пол, заливаясь горькими слезами, и юбка высоко задралась на мускулистых волосатых ногах. Сержант не задерживался, чтобы забрать броню или оружие; отправился из Станции Мира в задымленную пустошь, где невооруженных и отчаявшихся ждала смерть.
«Эрзац» – непринятый рассказ. Редактор его вернул и сказал просто: «Не любим про войны будущего». И он такой не один. Ряд редакторов считает, будто войны будущего – это на самом деле не «опасное видение», предпочитают авторов, которые держатся от этой темы подальше. Атомные конфликты «банальны». Послеатомные бедствия – «клише». Армагеддон «затаскан». Бытует мнение – как минимум в мире литературы, – будто наш атомный припадок уже исцелен и читатели обойдутся без напоминаний о разрушениях и радиации. Но игровое поле фантастического жанра – это будущее, а будущее экстраполируется из ингредиентов настоящего. И если вам не кажется, что ингредиенты конца света еще с нами, то вашему радио не хватает лампочек, вам пора сменить рецепт вашего врача, у вас забиты уши. Лично я надеюсь, что наши авторы, особенно фантасты с особыми привилегиями и талантом, продолжат бомбить мир новыми словами на ту же тему, постоянно пугать нас тем, что может случиться, постоянно беспокоиться о профилактике и лечении. На мой взгляд, самое опасное видение – то, которое видишь в розовых очках, и я благодарен, что у редактора этого сборника в очках прозрачные стекла.
Знать Соню Дорман – значит ее любить, если простите меня за сентиментальность. А еще это может рассердить ее мужа, Джерри, человека с очень мощными мускулами, с кем Соня Дорман разводит и возит на выставки акит (это такая японская порода собак, как пони в собачьем мире – выглядят так, будто готовы порвать вам яремную вену, но хотят в основном только обслюнявить в бестолковом дружелюбии) на ферме «Парнассус-Кеннелс» в Стоуни-Пойнте, штат Нью-Йорк, и все это уже наверняка складывается в самую сложную словесную конструкцию с тех пор, как Виктор Гюго написал предложение на двадцать две страницы в этом самом своем «Горбуне из Норт-Дама», формой которой теперь и стало мое вступление.
На просьбу о всяких автобиографических вкусностях Соня пишет: «Моя автобиография такая неправдоподобная, что я и не знаю, что вам сказать. У меня нет классического образования. Училась в частных (прогрессивных) школах Новой Англии и в результате очень мало знаю, зато под завязку набита культурой. Росла с лошадьми, но сейчас их себе позволить не могу, поэтому развожу и вожу на выставки акит – чутких собак для чувствительных людей – между написанием стихов и рассказов. За свою жизнь работала поварихой, секретаршей, инструктором по верховой езде, танцовщицей фламенко и была замужем. Люблю спекулятивную литературу, потому что верю, что наука и искусство должны любить друг друга, а не враждовать или конкурировать».
Ничего из этого, конечно, не подготовит вас к подлинному ужасу и животрепещущей важности рассказа, который любезно написала милая Соня. Рассказа, который можно разве что сравнить – и то отдаленно – лишь с творчеством покойной Ширли Джексон. А еще ничего из этого не говорит о значительной репутации, что Соня получила за последние годы, публикуясь в таких разнообразных журналах, как
Можно читать то, что писали Ли Брэккетт, или Вин Пакер, или К. Л. Мур, и думать: господи, какие же это мускулистые тексты, – а потом узнаешь, что все это женщины, и говоришь: боже ж ты мой, они пишут, как мужчины, – с силой. Или можно прочитать Зенну Хендерсон и подумать: господи, пишет прямо как женщина, сплошь в пастельных тонах. Или прочитать Айн Рэнд и подумать просто: Иисусе!
Но это уже другая критическая статья.
