…осознал, что парит, невесомый, в море мерцающей, вспыхивающей энергии. Нарастало головокружение; он панически боролся за опору в мире хаоса. В круговерти тьмы он потянулся, нащупал матрицу чистого направления – неосязаемую, но дающую ориентир на фоне зыбких потоков энергии. Он ухватился за нее…
Пульсируя от огромного разряда после внезапной атаки пленника, пришелец замер на долю наносекунды, чтобы восстановить баланс своих сегментов.
НЕТ! У МЕНЯ/НАС НЕ ХВАТАЕТ ДАННЫХ, ЧТОБЫ ОПРАВДАТЬ ПРЕКРАЩЕНИЕ ПЕРВОЙ ФАЗЫ, – возразил Эгон. – ЭТИМ РАЗУМОМ ДВИЖУТ ВЗАИМОПРОТИВОРЕЧАЩИЕ ПОЗЫВЫ ВЕЛИКОЙ МОЩНОСТИ. КАКОЙ ИЗ НИХ ПЕРЕСИЛИТ? В ЭТОМ И БУДЕТ КЛЮЧ К ЕГО ПОРАЖЕНИЮ.
Тянулись драгоценные микросекунды, пока коллективный разум спешно сканировал разум Мэллори в поисках символов, чтобы сконструировать следующую необходимую гештальтную форму.
ОТВЕТ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ, – ответил Эгон непререкаемым тоном. – ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ИСПЫТАНИЕ НА РАЗРУШЕНИЕ.
«Иллюзии, – сказал себе Мэллори. – Меня мучают иллюзиями…» Он почувствовал приближение новой огромной волны, что рушилась на него, как тихоокеанский вал. Он мрачно держался своего приблизительного направления – но бешеный удар швырнул во тьму.
Издалека на него смотрел его инквизитор в маске.
– Боль тебя не поколебала, – произнес приглушенный голос. – Угроза смерти тебя не трогает. И все же есть способ… – Занавес сдвинулся, и там стояла Моника – высокая, стройная, такая живая, красивая, как лань. А рядом с ней – девочка.
– Нет! – крикнул он и ринулся вперед, но его держали цепи. Он беспомощно наблюдал, как жестокие руки схватили женщину, двигались по ее телу небрежно, безжалостно. Другие руки схватили ребенка. Он видел ужас на маленьком личике, страх в глазах…
Страх, что он уже видел раньше…
Ну конечно, он уже видел ее раньше. Это его дочь, его драгоценное дитя от этой прелестной женщины…
Моники, поправил он себя.
…видел ее глаза в туманной круговерти брызг, когда она зависла над бездной…
Нет. То был сон. Сон, в котором он погиб. И был еще один сон, о том, как на него бросился раненый лев…
– Тебе не причинят вреда. – Голос инквизитора словно доносился с большого расстояния. – Но ты вечно будешь хранить память об их расчленении заживо…
Его внимание с рывком вернулось к женщине и ребенку. Он видел, как стройное, светлое тело Моники раздевают. Она стояла перед ними голая, глядя с вызовом. Но что толку теперь от смелости? Оковы на ее руках ведут к крюку в сырой каменной стене. Сияющее клеймо подносят все ближе к ее белой коже. Он видел, как кожа темнеет и пузырится волдырями. Железо вонзилось. Она напряглась всем телом, закричала…
Он опустил глаза на себя. Нет ни ран, ни шрамов. Его кожа невредима. Но все же пришло мимолетное воспоминание о трещащем пламени, что обжигало белой болью, когда он его вдыхал…
– Сон, – произнес он вслух. – Я сплю. Я должен проснуться!
Он закрыл глаза и тряхнул головой…
– Он трясет головой! – выдавил техник. – Ваше превосходительство, это невозможно – но, клянусь, он выходит из-под контроля машины!
Косло грубо оттолкнул помощника. Взялся за рычаг, сдвинул его вперед. Мэллори застыл на стуле. Задышал тяжело, отрывисто.
– Ваше превосходительство, он умрет…
– И пускай умрет! Никто не смеет бросать мне вызов безнаказанно!
Луч сузился, врезаясь в самое сердце мозга Мэллори, насаждая свои искусственные паттерны…
…девочка всхлипнула, когда к ее хрупкой груди приблизилось лезвие длиной с фут в грубом кулаке. Ее грудь, пронизанную голубыми жилками, чуть ли не любовно приласкали сталью. Из неглубокой раны полилась алая кровь.
