— Я хочу тебя всего, — решительно объявила она, когда мы по случаю остались вдвоем. — И всегда, а не завтра.
— Мы же обсуждали, — сопротивлялся я отчаянно. — У тебя же муж.
— Объелся груш. Паскудник он, а не муж! — выпалила Авдотья. — Думаешь, ему нужна женщина.
— А что, не нужна?
— А, — она только махнула рукой.
Так во мне стали укрепляться самые худшие предположения. Которые однажды нашли совершенно однозначное подтверждение.
Зашел я в контору посреди обеденного перерыва. Да и увидел такую сцену, что едва не споткнулся и не расквасил себе нос. На диване в «будуаре» уютно устроились Конторщик и Шофер и самозабвенно целовались взасос. Авдотья, дымя своей неизменной сигаретой, смотрела лениво в окно на заснеженную Верблюжью Плешку.
Я застыл на пороге, как мешком пришибленный. И тут все уставились на меня. Немая сцена. Так и хотелось крикнуть: «Занавес!»
— Ну что вы смущаетесь, наш властелин, — насмешливо прервала молчание Авдотья. — Не слышали о содомском грехе?
— Я не моралист, — только и ответил я.
И слукавил. В этот момент думал, что меня просто вывернет.
— Издержки обучения в закрытых дворянских учреждениях, — еще шире улыбнулась Авдотья. — Забавно, не правда ли?
— Вот что, господа, — произнес я ровным голосом. — Это ваши личные дела. До тех пор, пока они не вредят общему делу. Я надеюсь на то, что вы это осознаете.
Голубки выглядели смущенными и лишь кивали. А Авдотья расхохоталась:
— Может, для них это и есть самое большое их общее дело.
— Заткнись, тварь! — не выдержав, рявкнул Шофер.
— Уже, уже. Зашила шелковой ниткой свой ротик.
Да, вот такая она бывает, контрреволюция. Заметил давно — если начать нравственно падать в чем-то одном, то вскоре осыпаются осенней листвой все общественные табу и запреты. И люди становятся животными.
Содомский грех. Тьфу на вас. Опять что-то затошнило.
Проводить время с белогвардейцами мне расхотелось. Выбирая, чем заняться, я прошел в свою каморку. Взял с табуретки уже прочитанный журнал «Роман-газета» за прошлый год с лихим произведением Новикова-Прибоя «Цусима», где в деталях расписано, как своим наплевательством к делам армии и военной промышленности царь-батюшка довел страну до военной катастрофы. Поэтому и рвем мы сегодня жилы, развивая невиданными в истории темпами нашу индустрию — чтобы подобное больше не повторилось.
Есть у меня своеобразная мания — я не могу жить без того, чтобы не глотать, как корм, печатное слово. Без этого начинаю испытывать культурный голод. Читаю все подряд. Но особенно люблю научную фантастику Беляева, а также детективы Конан Дойла. Ну иногда стихи — тут мы с Авдотьей единомышленники.
Взяв «Роман-газету», отправился в направлении конторки коменданта. Журнал ему надо вернуть и взять новую книгу.
Литературы в жилищной конторе было полно на любой вкус. Ныне рабочий люд тянется к печатному слову. И часто книжки, которые местные где-то купили или стащили, они оставляют у коменданта. Тот, молодец, организовал при жилконторе такую народную библиотеку для всех желающих. Книги выдавал под подпись и всячески их берег — не дай бог кто повредит или потеряет, тогда уж будет провинившемуся амбец во всей красе — глушите музыку, тушите свечи.
В литературе комендант не сильно разбирался, но сам книжки усердно почитывал. Больше всего любил дамские романы французско-русского производства. С особым напором советовал мне самую бульварную бульварщину — дореволюционную, низкопробную, вроде Пьера Луиса. И обижался, когда я ее отвергал.
Мне он был всегда рад, как интеллигентному человеку, с которым, как он утверждал, «и поговорить приятно. А то вокруг одни вахлаки некультурные». И всегда приглашал меня за самовар да на чашку чая, или как там называется тот отвар, которым он меня усердно поил.
Я ему отдал журнал, который он педантично пролистнул — все ли страницы на месте и не ушли ли на самокрутки. Потом бросил его на полку. И пригласил отведать чайку.
Общаться с ним было как-то спокойно, по-домашнему приятно и совершенно незамысловато. Америк мы друг другу не открывали, просто лениво чесали языком. Он мне и брякнул, чтобы я был поосторожнее с содомитами.
— Это что за содомиты? — делано удивился я.
— Да артельщики эти ваши. Председатель и его шоферюга.
— Откуда такие сведения?
— Так они особо и не стесняются. За это же пока не сажают. Чего стесняться?
Разговоры, чтобы за противоестественные плотские утехи установить уголовную ответственность, велись уже несколько месяцев. Недавно вскрыли контрреволюционную организацию, куда вовлекались студенты, рабочие, бывшие белогвардейцы. И все были крепко повязаны гомосексуальными связями. Власть обещала этого так не оставить.
