— Да помню, — хмыкал, воодушевленный «героическими» воспоминаниями, Конторщик. — Визжала так, что уши закладывало.
Я шагнул в тесную, душную, жарко протопленную комнату и прервал эту мемуаристику:
— Привет честному народу!
Ростовчанин сидел ко мне спиной. И даже не пошевелился, блюдя свое величие и надменность.
— Ну что, знакомиться будем? — воодушевленно и максимально приветливо произнес я.
Охотник неторопливо поднялся с табурета. Обернулся.
Ну вот и оно, чего я так опасался! Сейчас ростовский гость был без буденовки, натянутой на нос. Так что я имел возможность рассмотреть его во всей красе. И сердце мое болезненно сжалось.
Встречались мы с этим законченным негодяем на Украине в позапрошлом году, когда я внедрялся в подполье под видом удалого атамана. Эх, хорошо мы тогда те земли почистили от контрреволюционной нечисти. Меня постарались вывести из разработки чистым и невинным в глазах широкой антисоветской общественности. Однако многие считали, что это просто игры чекистов и я работал на них. И Охотник был в их числе. Марк Шульга, верткий, ушлый, жестокий. И, к сожалению, памятливый.
Во всяком случае, меня он вспомнил сразу. Правда, не сразу поверил своим глазам. Приоткрыл рот. Встряхнул головой.
Вот он какой, провал! И вот она, битва за жизнь!
В ту же секунду все пришло в движение…
Шульга, невысокий, жилистый, славился в лихие времена быстротой и шустростью. Жил он по принципу: сперва сделай, потом подумай. Так что вести базар, притворяться, что не узнал, как-то заморачиваться хитрой игрой он не стал.
— Предали! — только и изрыгнул он, и его рука тут же нырнула за пояс. Когда он вздернул ее, в ней уже был «наган».
Так бы мне и лежать, дырявому, как дуршлаг. Думаю, Охотник не успокоился бы, пока не изрешетил меня всего. Вот только я тоже не лыком шит. И, когда надо, соображаю очень быстро. А действую еще быстрее.
Эх, у меня-то «нагана» нет с собой. Мне он сейчас по статусу не положен. Огнестрельное оружие на кармане — это при первом же досмотре угодить в милицию, а потом и в ОГПУ. Нет, при эмиссаре иностранной разведки на территории заброски не должно быть ничего, кроме документов и справок, — вот их требуется как можно больше, и выглядеть они обязаны как можно убедительнее.
Справок у меня и правда было немало. Вот только бумажкой врага не оглушишь. И в мандат его не завернешь.
Но сюрприз у меня все же был. Эх, спасибо Французу, томящемуся в узилище и пересматривающему там свои взгляды на жизнь. Помог мне не только с легендой, но и с инструментами выживания.
Охотник только поднимал руку с оружием. А я уже стрелой летел вперед. Легкое движение пальцем — щелкнуло, вылетая из костяной резной ручки шило, то самое, которым меня чуть не приголубили в купе мягкого вагона.
Сжав свое оружие в кулаке, я саданул противника в печень. Другой рукой отвел его «наган».
Щелкнул резкий, как удар хлыста, и громкий, прилично ударивший по барабанным перепонкам выстрел из револьвера. Черт, еще не хватало, чтобы селяне на этот звук сбежались. Или милицию кликнули. Вот тогда будет потеха на все ассигнации!
Верещать Шульга перестал и стал заваливаться. Все же пояснения судмедэксперта и небольшой вводный курс по использованию шила, который я прослушал от Француза в долгие часы нашего интеллигентного общения, не прошли даром. Саданул я именно под таким углом и в такую область вражьего организма, что сразу лишил оппонента возможности орать и дергаться.
Но мне не нужно было, чтобы он просто заткнулся. Мне нужно было, чтобы он сдох. Поэтому я добавил еще один удар — на этот раз под подбородок, чтобы наверняка.
Хрипя, Шульга свалился с грохотом на пол. Вроде невелик комплекцией, а рухнул, как подстреленный лось. И задергался. Не жилец явно. Жизнь из него уходила. И пусть ему сейчас привидится та самая «комиссарская подстилка», которую он жестоко казнил в двадцатом.
Так, этот готов. А рядом со мной еще трое, и с ними надо тоже что-то решать.
Я обернулся к своим ошарашенным подчиненным. Шофер потянулся к здоровенному острому ножу, которым только что резали сало. Слава богу, ничего стреляющего у них не было.
А я не терялся. Нагнулся, ловко подобрал «наган» и прикрикнул, махнув им:
— А ну сидеть!
— Ты… — только и выдавил Шофер. — Ты зачем?..
— Сидеть, я сказал! — гаркнул я так, что уши заложило. — И ручонки не тяни к ножу — порежешься!
Шофер отдернул руку. А я шагнул к застывшему на лавке Конторщику и упер ему в лоб ствол «нагана», так что глаза бедняги аж сошлись. Наблюдение из собственного опыта — люди, которым так упирают ствол, почему-то чаще всего пытаются собрать глазенки в кучку и глядеть в его черноту, а не на того, кто их держит. Это ошибка. Потому как револьвер сам не стреляет. Стреляет тот, у кого палец лежит на спуске.
— Значит, говоришь, твой боевой товарищ! — кивнул я на еще дергавшееся тело, пачкавшее кровью и так не слишком чистый дощатый пол.
— Был! Пока ты его не грохнул, сволочь! — Конторщика вдруг прорвало на истерику. Это хорошо. Этой эмоцией легко управлять. Особенно когда у тебя револьвер.
