Шофер умело заломил руку «Ромео» и держал, не давая дернуться и подняться с пола. А Конторщик с шутками-прибаутками охаживал оголенные мягкие части тела бедолаги широким военным ремнем.
«Ромео», конечно, что-то пытался грозно верещать и стращать властью. Но это вызывало только новые взрывы хохота. А Конторщик бил еще сильнее. Иногда, когда крик становился слишком громким, Шофер затыкал жертве рот. Авдотья самозабвенно аплодировала.
Я в совершенном обалдении простоял немного. Внимания на мое появление никто не обратил. А потом на меня волной накатила необузданная ярость. Притом не столько от дикого поступка моих подручных, сколько от их вопиющей безалаберности. Они будто специально привлекали к себе внимание, презирая саму идею конспирации и глубокого залегания. Бардак в команде — это кратчайший путь к провалу. Я даже сам не заметил, насколько вжился в роль и думаю сейчас не как чекист, а как командир террорячейки. И в этом качестве я сейчас буду метать громы и молнии.
— Смирно! — рявкнул я таким голосом, как дядя Сева, мой учитель и фактически отец, разведчик и красный командир. А он умел это делать. Мне пока до него далеко, да и тренироваться негде — все же в ОГПУ люди тихие, орать там не надобно. Но молодость вспомнил.
Сработало. Конторщик отошел от жертвы. Шофер поднялся на ноги и выпрямился почти по стойке «смирно». Только Авдотья со своей кушетки не спешила вставать, но сигарету отложила на пепельницу и как-то выпрямилась. Видимо, гаркнул я эффектно, что даже ее пробрало.
— Так, герой-любовник! Штаны натянул, и ходу отсюда! — велел я жертве самоуправства. — И помалкивай, если не хочешь, чтобы вся плешка узнала, как тебя тут пороли.
«Ромео» вскочил на ноги. Затянул пояс на брюках. Отряхнул пиджак. Схватил валяющиеся на стуле пальто и шапку.
— Ну я вам, нэпманы, ответку-то пришлю! — не думал угоманиваться он. — Узнаете, как с пролетариатом связываться!
— Ваня. Не дури, — почти ласково заворковала Авдотья. — Мы уже забыли об этом недоразумении. Все, что здесь было, останется между нами. Правда, дорогой?
«Ромео» выпучился изумленно на нее. Издал нечленораздельный звук. Шмыгнул носом. И унесся прочь.
— Ну что вы, право, не дали развлечься, — недовольно произнесла Авдотья. — Он так забавно верещал.
Все, довольно вольницы. Пора наводить порядок железной рукой. Не вдаваясь в объяснения, я хлестнул женщину ладонью по щеке.
— Как вы смеете, негодяй?! — решил Шофер изобразить из себя рыцаря Ланселота, доблестного защитника прекрасных дам.
Но Ланселот хотя бы меч имел. А у этого, кроме негодования, ничего, даже перочинного ножика на кармане. Я шагнул к нему и врезал под дых — аккуратненько так, но точно и увесисто. Он сразу осел на пол, тщетно пытаясь сделать хоть глоток воздуха.
Конторщик ничего не сказал, но посмотрел на меня с ненавистью. Это мелочи. Пусть ненавидят. Но порядок в этой шараге давно пора наводить. Слишком мягко я с ними обошелся после истории с клубом. Уже тогда надо было начинать их вразумлять физически. Они должны ощутить, что я готов их грохнуть в любой момент. Главное, не пускать их за спину, чтобы они меня в подходящий момент не застрелили.
— В следующий раз пристрелю, — уведомил я уже относительно спокойно. — Вам тут не балаган. У нас теракция на носу. И если вы своим разнузданным поведением ее сорвете, не пощажу никого.
— Ваша правда, — нехотя согласился Конторщик, отведя от меня глаза.
— Как допустили такое? — спросил я его.
— Ну так пусть народ считает, что мы, бывшие нэпманы, дурью так маемся. Это даже не подозрительно. Только участковый заглянет, но тому стопочку нальешь, и все нормально. Маскировка, — пояснил Конторщик.
Он сам понимал, что после таких выходок подобное оправдание выглядело неубедительным. Они перегибали палку, да еще шли на поводу порочных страстей и какого-то неуместного ребячества, простительного сиротинушкам в дворянском приюте, но непозволительного подпольщикам на территории врага.
— Все, хватит таких маскировок, — отчеканил я сурово. — Ведем себя тихо. К вам, Авдотья Михайловна, особенно относится. Вы не синичка, чтобы вертеть хвостом.
Она потерла горящую щеку и как-то таинственно улыбнулась — то ли обещание сладкого блаженства было для меня в этой улыбке, то ли смертный приговор.
— О да, наш халиф. Как прикажете…
Вот же стервозина…
Мы ехали с Мирославом в электропоезде, который курсировал до Мытищ уже лет пять. Время рабочее, поэтому вагон был почти пустой. Троцкист, пригнувшись ко мне, журчал, как ручеек, напористо, без умолку и перерывов на обдумывание тезисов. Тезисы в его голове созрели давно, недостатка в них не имелось. И хватило бы не на одну поездку.
