Наконец долгожданное время приблизилось совсем вплотную. А потом и кануло за горизонт. Встреча в клубе сталелитейного завода имени Молотова прошла на общем подъеме, в теплой дружеской атмосфере. Ничего не взорвалось. Только после этого я перевел дух.
Да, куратор, как всегда, оказался прав. А я выглядел экзальтированным истериком. Которому лень включить голову, а чувства вообще включать не надо, они и так бурлят без остановки.
Нет, с таким нервозным отношением к текущим проблемам надо заканчивать. До добра это не доведет.
Между тем работа у Сапера спорилась. Он уже затащил практически всю нужную взрывчатку, разместил ее и сейчас заканчивал монтаж взрывателей. Ударник чертов. И доволен, как индийский слон в тропических зарослях. Истинный человек труда. Ему бы с таким энтузиазмом каналы копать. Хотя нет, каналы ему не светят. Только стенка.
За всеми этими страстями и опомниться не успели, как подоспел новый, 1934 год. Государственным праздником он еще не считался, народ относился к нему равнодушно, как к обычной смене дат на календаре. А последовавшее за ним Рождество праздником уже не считалось. Официально в рамках борьбы с религией его отменили в 1929 году. Но для моей террористической шайки по старой памяти оно оставалось все же одним из важнейших и теплых торжеств. Точнее, больше чем торжество, — это было воспоминание о навеки утраченном и казавшемся им сегодня райском мире с привилегиями дворянства, милостивейшим государем и поэтическими декадентскими салонами.
В «будуаре» накрыли по нынешним временам просто шикарный стол — с рыбой, икоркой и припасенной бутылкой коньяка. Разговляться не пришлось — посты здесь давно никто не соблюдал. Да и зачем поститься, когда и так с продовольствием тяжело. Кроме того, Авдотья хитро объявила, что солдатам в походе можно не поститься. А все мы именно солдаты в крестовом походе против большевизма.
На столе стояла ваза с еловой лапкой, украшенной всякой мишурой. Большую рождественскую елку ставить никак нельзя. Это будет расценено как вызов существующему порядку вещей.
За окном валил пушистый, очень красивый снег, который, казалось, стремился укрыть эту землю от всех горестей и страданий. Ночь рождественская была прекрасна и добра.
Конечно, куда лучше было встречать ее с Варей. Она, выросшая в традициях старой доброй врачебной русской интеллигенции, несмотря на новые веянья, всегда справляла этот праздник.
— В нем мы, наша Россия, — говорила она. — Тысячу лет этот день был светом в окошке для наших предков. А что изменилось?
Она открыла для меня очарование этого праздника, который, мне кажется, совершенно зря преследуют некоторые наши ортодоксы.
Но не выходит у меня встретить вместе с драгоценной женой это Рождество. Вот и встречаю его с классовыми врагами. И, как ни странно, праздник идет вполне достойно, тепло и по-доброму.
Стук серебряных столовых приборов о фарфор посуды. Изумительный вкус давно подзабытых яств. Легкие застольные разговоры.
Все дарят друг другу подарки. Мне достался старый и надежный немецкий перочинный нож, упакованный в красивую коробочку, повязанную бантом. Конечно, я не додумался найти ответные подарки, но, кажется, это никого не удивило. Все же командир, притом такой несносный жлоб. От него ничего не дождешься.
Культурная часть вечера лежала на Авдотье. И она справлялась с этим блестяще. Откуда-то достала гитару и достаточно мастерски играла на ней, пела проникновенным голосом романсы. Потом читала рождественские стихи — тоже проникновенно и искренне.
Все же ей в актрисы надо было идти, а не в террористки-бухгалтерши. Но куда тогда девать всю ее взрывоопасную, как нитроглицерин — не взбалтывай, взорвется, — ненависть?
В расслабленной атмосфере праздника я даже стал воспринимать сидящих за столом не как лютых врагов и кровавых нелюдей, а как заплутавших, ожесточившихся, натворивших немало зла, но все же людей. Ибо пока в тебе живет светлый дух Рождества, ты не безнадежен. Ты все еще человек.
Впрочем, благодушие это держалось недолго. Собравшиеся постепенно начали спускаться с небес на землю, предаваться воспоминаниям о прошлом и планам на будущее. А потом пошли тосты — один велеречивее другого.
Вот поднялся Конторщик с затуманенным воспоминаниями о былом взором, сжимая рюмку крепко, как наступательную гранату.
