Народу вокруг мало, день будний. Перед загоном бегемота толкутся дети с родителями, а еще приезжие. Для крестьянина с дальних краев разговоров будет на целый год: «Был в Москве, видел бегемота, перед которым наш прославленный колхозный бык-производитель что телега против паровоза».
Тут появился еще один посетитель зоопарка и интеллигентно так испросил разрешения примоститься рядом со мной:
— Можно разделить с вами сию просторную скамейку?
— Конечно, конечно, — закивал я, сдвигаясь в сторону.
Хорошее место, в самом углу. Никто на нас внимания не обращает. Все заняты бегемотом. И все как на ладони. А еще вокруг гвалт и радостные детские крики. Так что можно переговорить без опаски — детвору мы все равно не перекричим, так что никакие посторонние уши нам не страшны.
— Как у вас все всегда получается? — с некоторым недоумением произнес куратор. — Просто уму непостижимо.
— Обычное везенье.
— За такое везенье в Средние века вас бы сожгли на костре. Потому как материалистически оно необъяснимо. А с точки зрения религиозного мракобесия — это простое колдовство.
— Ну мы-то не мракобесы.
— Не мракобесы. Но все равно удивительно, как ваши самые дурацкие идеи приносят самый весомый результат.
— Может, они и не такие дурацкие? — попытался набить я себе цену.
— Может быть. И все равно непонятно. — Он задумчиво побарабанил пальцами по портфелю на его коленях. — Зато мы теперь все знаем.
— Так скажем, все, необходимое на данном этапе, — поправил я, поскольку знал из философской литературы, что всезнание недоступно и самому Богу.
— А вы педант, — усмехнулся Петр Петрович. — Хорошо. Теперь мы знаем, кто такой Птицеед. Знаем, кто его связь.
— Сапер, — поддакнул я.
— Он самый.
Для оперативного прикрытия взрывника мы выделили двоих сотрудников, которых ввели в коллектив театра в качестве рабочего сцены и администратора. Те аккуратно присматривали за фигурантом, стараясь не попадаться лишний раз ему на глаза. И зафиксировали этот контакт почти случайно.
Он встретился со связником недалеко от Большого театра, у Китайгородской крепостной стены, которую московские власти, предварительно отреставрировав, готовили к сносу. И очень походил этот связник на того типа с развязной матросской походкой, который постоянно возникал на моем пути. Так что связь Птицееда и Сапера была очевидна.
Ну что же, его я подозревал больше всех. Самый скрытный, серьезный, неразговорчивый. Хотя изначально его роль была не очевидна, так что мы пытались аккуратно присматривать и за другими участниками ячейки. Но дело это было муторное и безрезультатное — ведь агенты наружки вели их на длинном поводке и отпускали сразу же при малейшем риске засветки.
Бегемот фыркнул, громогласно заревел. Детвора радостно завопила. Куратор поморщился, а потом осведомился:
— Ну что, будем снимать всех?
— А не рановато? Ближайшие подручные Птицееда нам пока не представились. А там ребята опасные. Кто знает, каких они дел наворотят. Надо их ловить.
— Как ты предлагаешь ловить?
— Так как обычно. На живца, — с энтузиазмом воскликнул я.
И наскоро расписал во всех красках осенившую меня сверхценную идею.
Куратор, конечно, назвал плана моего громадье клиническим идиотизмом, авантюризмом, смертельно опасным прожектерством с мизерным шансом на реализацию.
— Кем я буду, если соглашусь на такую авантюру?
— Моим опытным и расчетливым командиром, — решил подлизаться я к начальству.
— Ладно, черт с вами, — хлопнул ладонью по портфелю Петр Петрович. — Вся надежда на это ваше колдовство. И на мои молитвы. Хотя я и атеист.
— Тогда какие молитвы? — не понял я.
— Почти атеист, — с чувством добавил куратор.
Ну да, в окопах атеистов немного. А мы сейчас в окопе, притом под шквальным огнем…
Сапер стоял, оторопевший, будто дрыном оглоушенный, не в силах уместить в сознании открывшуюся картину во всем ее волнительном безобразии. Еще вчера в тайнике мирно лежали такие милые его глазу ящики с тротиловыми шашками, которых могло хватить на массу восхитительных фейерверков, когда, как он любил говорить, летят кишочки по закоулочкам. Сейчас же там было пусто.
Куда делся тротил? Кто взял? И как вообще нашли захоронку?
Он встряхнул головой. Мысли его лихорадочно заметались, пытаясь охватить новую реальность во всей ее полноте.
— Боже, за что наказываешь раба своего, — взвыл, морщась, как от зубной боли, Сапер.
Его сейчас больше всего бил по нервам даже не возможный провал со всеми грядущими невзгодами, лишениями и угрозой расстрела. Его погружал в пучину темного отчаянья сам факт, что он остался без своих любимых взрывных игрушек. И, скорее всего, его Большой Взрыв, о котором он так мечтал и который видел в сладких снах, не состоится.
Сапер устало прислонился к стене. Простоял так несколько минут, почти не двигаясь и пытаясь совладать с мечущимися в голове чумными мыслями. Из него будто выдернули стержень. Это был не просто крах его планов. Это был крах его веры… Точнее, крах ощущения своей личной значимости в рамках этой веры.
