— Все вышли?
— Нет, бедняге Хидвеги сообщили о пожаре в его квартире. Он побежал домой, кажется, у него там дочь получила ожоги. С тех пор о нем ничего не известно.
— Ужасно, — сочувственно отозвалась девушка.
— А его все нет и нет…
— Может быть, не знает, куда идти? — предположила Эржи. — Надо же случиться такому несчастью…
Некоторое время шли молча. Только опавшие листья шелестели под ногами. Сквозь ветви деревьев с уцелевшей местами поблекшей листвой моросил дождь.
— Как вы себя чувствуете, товарищи? — обратился Миркович к двум юношам.
— Теперь уж лучше, — улыбнулся в ответ крестьянский паренек, — а то совсем было приуныли.
— Откуда родом? — поинтересовалась девушка.
— Оба из Бекешсентандраша, — ответил он. Его дружок шел молча, понурив голову.
— А вы чем так удручены, товарищ? — спросил Миркович молчаливого юношу. Тот поднял голову. Большими карими приветливыми глазами он посмотрел на бывшего партизана, собираясь что-то ответить, но товарищ опередил его:
— Фери потому так кручинится, что в воскресенье должна была состояться его свадьба. А теперь вот ума не приложит, как добраться домой.
— Вот оказия! Сейчас это действительно трудновато, — улыбнулся Миркович.
— Придется отложить, — тихо произнес Фери. — Потом справим не хуже.
— Со мной была точно такая же история, — заметил бывший партизан.
— Когда? — вопросительно взглянул на него Фери.
— Давно, еще во время войны, — ответил Миркович. — Мы трижды намечали свадьбу, если не четырежды. Первый раз в тридцать восьмом. И знаете, когда она состоялась?
Девушка и оба парня с интересом посмотрели на него.
— В конце сорок пятого, ребята, — продолжал Миркович. — Ей-богу, в конце сорок пятого.
— Почему же так поздно? — спросил Фери.
— Потому что в тридцать восьмом меня арестовали. Когда освободился, снова наметили день свадьбы. Но я опять угодил в тюрьму. Так это тянулось до сорок второго года. Когда я снова оказался на воле, невесты уже не нашел. Немцы угнали ее в Германию. Только в сорок пятом она вернулась на родину. Вот как вышло! Но знаете, тех, кто по-настоящему любит друг друга, не разлучит ни война, ни лагерь смерти.
— Только заступ и сырая могила! Верно, товарищ Миркович? — улыбнулся Фери.
— А может, и они не разлучат, — уверенно ответил тот и, прищурив глаза, посмотрел в туманную даль. — В сорок девятом меня снова осудили, теперь уже свои. Моей жене в ту пору было тридцать лет, и волосы у нее были совсем темные. А в пятьдесят шестом, когда я снова освободился, меня встречала белая как лунь старушка. Да, она никогда не теряла надежды. А ведь ее уверяли, что я умер. Но она не переставала верить и ждать.
— Вы тоже реабилитированы, товарищ? — тихо спросил Фери.
— Да, — ответил Миркович.
Снова наступила тишина. Все, задумавшись, шагали по мокрой опавшей листве. В ботинках хлюпала вода, одежда тоже промокла. Всем хотелось как можно скорее попасть в лагерь.
— Еще немного, и будем на месте, — как бы угадывая желание своих спутников, произнес Миркович. — Эржике, — обратился он к девушке, сделав несколько шагов, — я уже давно собираюсь спросить у вас…
— Пожалуйста!
— Если не ошибаюсь, вы работали среди молодежи?
— Да, — ответила девушка.
— Скажите, что произошло с нашей молодежью? В сорок девятом году у нас была восторженная, преданная молодежь. Выйдя из тюрьмы, я заметил резкую перемену, но никак не думал, что дело дойдет до такой враждебности.
— Трудный вопрос, товарищ Миркович, — сказала девушка. — Очень трудный. Я сама принадлежу к молодежи и, кажется, знаю, что ее волнует, чем она живет. Как руководящий работник побывала даже в нескольких странах.
— Чего не хватает нашей молодежи? Все у нее есть, мы обеспечили ей такую жизнь, о которой нам в свое время и не снилось, — продолжал свою мысль бывший партизан.
— Верно, конечно, но этого еще мало, — ответила девушка. — Скажите, товарищ Миркович, вы обвиняете только молодежь?
— Да, только молодежь. Она безответственна, заносчива, думает только о привольной жизни, танцах, веселье, любви и нарядах…
— Не сердитесь, — прервала его девушка, — но я не согласна с вами. Мне кажется, вы ошибаетесь. Виновата не молодежь. Вернее, не она одна.
Оба молодых солдата с интересом прислушались к спору. Девушка продолжала:
