«Но по какому же праву я так ненавижу этих людей? Разве я сама не мирилась с несправедливостью? Да, в том-то и трагедия! Сколько раз в трамвае, троллейбусе, автобусе я слышала оскорбительные, обидные или враждебные реплики. И разве я осмеливалась дать отпор обидчику или подстрекателю? Нет. Я молчала, как и другие. А ведь наверняка среди них было немало коммунистов. Да, — произнесла она вполголоса, — мы варились в собственном соку и замечали недостатки только друг у друга. Но коммунист должен быть коммунистом не на одном лишь собрании или семинаре, а везде, в том числе и в автобусе. Чего же можно требовать от людей сейчас, если даже в нормальных условиях мы сами не решались выступить в защиту справедливости?» Затем она подумала о том, что, если когда-нибудь снова создадут партию, то в нее нужно будет принимать только таких, кто беззаветно предан делу партии, кто будет бескорыстно служить ей, делить с нею радости побед и горечь поражений, кто всю жизнь без остатка посвятит служению великому делу партии, не требуя взамен ничего. «Нужны такие коммунисты, которые в любой обстановке — во время войны, на полях сражений и в годы мирного труда, дома и в чужой стране — всюду и везде будут гордо нести высокое звание члена партии и останутся активными бойцами партии, кто не потерпит, чтобы в их присутствии попирали справедливость, занимались подстрекательством, для кого членство в партии — это вопрос жизни и смерти, а не ступенька на пути к карьере… Смогу ли я быть таким коммунистом? Если не смогу, если не почувствую в себе достаточно сил, лучше не вступать в партию». Она грустно улыбнулась. «О небо! Я опять размечталась. На улицах зверски казнят коммунистов, подвал школы на улице Пратер полон приговоренными к смерти, а я уже строю новую партию. Может быть, мы не доживем до этого, может быть, придется уезжать в эмиграцию!.. Нет, я никуда не поеду! Я не брошу свою родину! Я здесь, у себя дома, буду бороться за партию, пусть даже другие уедут!»
Будайская сторона медленно погружалась в дымку сумерек. Серые громады домов еще вырисовывались сквозь пасмурную пелену, но очертания Будайской крепости и цитадель уже растворились в мглистом полумраке. Плащ девушки промок. На пышных волосах, выбившихся из-под коричневой шапочки, блестели маленькие, как булавочные головки, капли дождя. Теперь Эржи обо всем могла рассуждать трезво и спокойно. Но вдруг пожелтевшие листья у тротуара почему-то напомнили ей о Ласло. И тогда все снова смешалось. Словно мириады мотыльков, слетающихся на яркий свет, на нее нахлынули воспоминания, воскресив в памяти безоблачное голубое небо, унылую, но по-своему милую, прохладную осень. И хотя в водовороте событий стерлись краски и впечатления, ничто не могло окончательно обесцветить их, потому что Эржи любила. В каждом биении ее чистого юного сердца, в каждой клетке ее тела была любовь, которая даже в печали, даже в горе давала ей какое-то утешение, необъяснимое счастье, помогала все понять и со всем примириться, вселяла уверенность, что не напрасными будут жертвы и лишения. Потому что она любила и ее любили. Бывает так: многие годы длится любовь, но пламя ее гаснет, как только исполнятся желания. А есть такая любовь, чуть заметный огонек которой исполнение желаний разжигает еще больше, оставляя в душе неизгладимый след и такие горячие угли, возле которых можно греться всю жизнь. Сейчас Эржи чувствовала, что никогда не сможет забыть Ласло, если даже им не суждено больше увидеться. Того Ласло, который живет в ее сердце, — честного, умного, ничем не запятнавшего себя человека, а не убийцу с площади Республики.
Туман стоял уже сплошной стеной. Эржи шла медленно, то и дело оглядываясь по сторонам, чтобы не заблудиться. На улицах Буды пешеходы почти не встречались — в такую ненастную погоду люди предпочитали сидеть дома.
За несколько минут до трех часов Эржи пришла к условленному месту. Мирковича она разыскала быстро. Рослый бывший партизан настолько обрадовался девушке, что вместо обычного приветствия заключил ее в свои крепкие объятия. Вскоре подошли и юноши, посланные Белой. Эржи убедилась, что он говорил ей именно о них.
— Ну, теперь, ребята, — сказал Миркович, — я пойду вперед, вы, Эржике, не выпуская меня из виду, пойдете за мной, а вы, друзья, следуйте за ней. Надо быть начеку — в этом районе слоняются мятежники.
Около получаса они гуськом шли за Мирковичем, пока, наконец, не остановились на опушке леса. Миркович весело рассмеялся:
— Отсюда пойдем все вместе.
Настроение у него заметно улучшилось. В лесу он чувствовал себя как рыба в воде. Это не то, что быть зажатым между стенами зданий. Там негде развернуться, поневоле приходится обороняться. А он не любил защищаться. Он был человеком активных, наступательных действий.
— Эвакуировались благополучно? — поинтересовалась девушка.
— Все в порядке, — ответил Миркович. — Можете себе представить: мы переходили мост в полном вооружении, распевая марш Кошута!
— И никто не напал?
— А, — засмеялся партизан, — наивные реакционеры, наверное, приняли нас за мятежников!
