— Лаци, милый, — рыдая, бормотала Эржи. — Приди, защити меня! Я боюсь… Единственный мой! Я стану твоей, если ты хочешь. Не буду противиться тебе… — сквозь слезы шептала девушка. Все тело у Эржи болело, страх не давал ей покоя. Ей казалось, что убийцы с улицы уже идут сюда, за нею. «Заперла ли я дверь? Не помню». Она боялась шелохнуться. В доме стояла тишина. «Куда могла уйти мать? Шарф, шарф Лаци здесь. Это самое главное… И неправда, что вся молодежь испорчена! Разве те, чьи изуродованные тела лежали на площади, разве они не молодые? Ведь их кто-то воспитал? Они держались до последнего патрона! Или я сама, разве я не отношусь к молодежи? А Бела? А Лаци, Роберт — белокурый приятель Белы? Они тоже молодые люди!.. Почему же тогда такое страшное поражение? В чем ошибка? Почему они не сплотили вокруг себя всю молодежь? Воедино! Может быть, потому, что их единомышленники рассеяны повсюду, а порознь бороться трудно?.. Вот если бы сейчас мятежники напали на меня, я бы тоже не могла защищаться. А вместе с другими, там, в здании МВД, я была сильной. Нас было много там! И все молодые! А ошибки совершаются где-то в верхах. Почему нет ясных, четких указаний? Ведь мы за каких-нибудь два дня навели бы в городе порядок! Да и на той площади… там было много людей, осуждавших расправу. Каким гневным огнем горели глаза одного старого рабочего! Он наверняка коммунист! А что он мог поделать, если у него нет оружия? С одним гневным взглядом против автомата не пойдешь! Но даже если бы было оружие — нет единодушия… Что-то неладное творится. Так бороться нельзя», — думала Эржи, и от этих мыслей ей становилось холодно и страшно, как в детстве во время грозы, когда сверкала молния и гром сотрясал небо. Тогда, девочкой, она во время грозы всегда с головой забиралась под одеяло…
Эржи не заметила, как разделась и очутилась в постели под одеялом. Тонкая шелковая сорочка холодила. Эржи зарылась головой в подушку, одну руку положила под голову, другую зажала в коленках. Так она обычно спала. Беспорядочно сменялись мысли. Об одном только Эржи не хотела думать: о расправе на площади.
Понемногу она начала согреваться. Облегчению вздохнув, попыталась уснуть, но мысли отгоняли сон. «Только бы не приходила в голову та страшная площадь!» — думала она, ища спасения от кошмарных видений.
Вспомнилось минувшее лето, и сердце у нее затрепетало. Они ездили на прогулку в Надьмарош[26] пароходом. Потом гуляли и как-то незаметно ушли далеко-далеко от остальных. «А может быть, я сама хотела этого?» Лаци повсюду следовал за нею. Эржи знала, что любит его, и была счастлива, что Лаци с ней, а не с той физкультурницей. Каким образом их отношения с Лаци переросли в любовь, она не могла бы объяснить. Много лет Лаци был просто ее хорошим другом. И Эржи все-все рассказывала ему. Ее мало трогало, что он ухаживает за девушками. У нее тоже были поклонники. По вечерам они с Лаци откровенно рассказывали друг другу обо всем. И только в пятьдесят втором году, когда отца Лаци неожиданно арестовали, она впервые почувствовала, что юноша не безразличен ей. Лаци ходил тогда убитый горем, ничего не ел. Однажды она увидела, как он плачет. Большой, сильный мужчина рыдал, как ребенок. Эржи бросилась утешать его. И странно: слова утешения бо́льшее облегчение приносили, пожалуй, ей, чем Лаци… После этого они стали часто бывать вместе. Повсюду, кроме танцев. Пока отец находился в тюрьме, Лаци не ходил на танцы. Только в пятьдесят третьем осенью, когда дядя Тёрёк освободился из тюрьмы, они танцевали. И впервые Эржи почувствовала, что он обнимает ее совсем по-иному, чем прежде, и ощутила его дыхание. Домой они вернулись вместе. Старики уже спали. И тогда на кухне Лаци поцеловал ее. Поцеловал, как мужчина, а не как обычно целуют друзья. Это был первый в ее жизни настоящий поцелуй… «Сколько мне было тогда? Восемнадцать, кажется. Да, сразу после выпускных экзаменов… С того вечера мы целовались, но случалось это редко. Отец, видно, что-то заметил, стал строже присматривать…» Лаци снился ей почти каждую ночь. Ее Лаци. А как гордо она шла с ним по городу, когда Лаци, уже солдатом, получал увольнительную! На него, рослого, хорошо сложенного танкиста, заглядывались все прохожие. На службе в армии он еще больше возмужал, окреп…
На пароходе Лаци сидел, прижавшись к Эржи, и, когда их колени соприкасались, ею овладевало незнакомое прежде волнение. «Наверное, я сама хотела, чтобы мы забрели далеко от остальных участников прогулки!..» Упиваясь своим счастьем, Эржи резвилась, смеялась, веселилась… Они были совсем одни. Присели под каштанам. Эржи легла на траву и разглядывала плывущие по небу облака. Юноша, полулежа чуть поодаль, смотрел на нее.
— У тебя глаза синие-синие, как небо! — вдруг сказал он.
Эржи ничего не ответила, продолжая любоваться белыми кучевыми облаками, которые неторопливо, словно нежась, плыли к северу.
— Эржи! — снова окликнул ее Лаци. — Скажи, ты любишь меня?
— Не знаю, — ответила она тихо, хотя хотелось крикнуть: «Конечно! Люблю! Очень люблю!»
— У тебя уже кто-нибудь есть?
