Эржи отрицательно покачала головой.
— А меня ты сумеешь полюбить?
— Может быть…
Лаци погрустнел. Впрочем, он всегда был склонен к меланхолии. И в такие минуты Эржи очень любила его.
Солнце припекало, но над их головами шелестела густая листва. Лаци взял Эржи за руку. Она не сопротивлялась, и Лаци поцеловал ее в ладонь. Ей еще никто не целовал руки. В книгах она читала, что это вызывает удивительно приятное волнение. Но Эржи ничего особенного не почувствовала… «Почему он не целует меня в губы? — подумала она тогда. — О, это так приятно, так невыразимо приятно! Ощущаешь, как наливается грудь, напрягаются мышцы, по всему телу разливается ощущение счастья, сладкой истомы…» Этот сладостный трепет Эржи впервые испытала, танцуя с Лаци. И вот под каштаном ее вновь охватил расслабляющий волю трепет. Она закрыла глаза и не избегала поцелуев Лаци…
Полудремотное состояние у Эржи прошло. Она немного успокоилась. За окном смеркалось, в комнате стало темно. «Надо встать, — нерешительно подумала Эржи. — Хорошо бы искупаться. Так мне все равно не уснуть. Буду только ворочаться с боку на бок. Но если я такая трусиха, как же я пойду завтра к памятнику Остапенко? Но чего мне бояться? Никто не знает, что я сражалась на стороне войск госбезопасности. Ведь не написано же это у меня на лбу! А если даже знают, все равно нельзя быть трусихой! Вставай же! Нет, полежать бы еще немножко, отдохнуть… Свет я зажигать не стану, и никто не узнает, что я дома!»
Эржи снова повернулась на другой бок. Вспомнила о матери. «Куда она могла деться? Ушла к соседям?.. Суровые настали времена. Совсем не для женщин. Женщина всегда остается женщиной, всего боится… Впрочем, нет, не всегда. История сохранила имена многих мужественных женщин. История! Кто знает, так ли все было на самом деле? Может быть, совсем иначе… Будущие поколения снисходительны к героям минувших дней. Погибни я, Эржи, в бою возле здания МВД, и меня бы причислили к героиням. Потому что никто из товарищей — ни Комор, ни Хидвеги, ни Бела Ваш — не знает, как я боялась. Будущий историк не стал бы описывать, что у Эржебет Брукнер не хватило духу выстрелить в мятежника, стоявшего у подножия памятника на площади, потому что он показался ей похожим на ее жениха. Герои не имеют права быть слабыми, а я слабое, трусливое существо, дрожащее за свою жизнь, потому что мне еще хочется испытать счастье. Смысл жизни — в поисках счастья, в стремлении к счастью. Неправда, что нельзя жить без борьбы. Если и нужно бороться, то только за счастье. Такую борьбу я понимаю и признаю. А сколько погибло юношей и девушек, мечтающих о счастье! И ради чего? Они еще и жизни-то не видели, не успели понять ее смысла. Говорят, молодежь нужно научить трудиться. Я бы сказала иначе: молодежь нужно научить жить. Учить человека только труду — какое это одностороннее понимание жизни! В понятие «жизнь» входит и труд, и развлечения, и любовь. Да, любовь. Она нужна молодежи. Мы всегда не решались говорить о любви. Наша литература развивалась как-то однобоко. Хорошие стихи о любви наши поэты пишут редко. А изо дня в день говорить, слушать и читать только о труде — просто скучно…
Однако пора вставать, — решила Эржи. — Все равно уж не уснуть».
В комнате было холодно. Накинув на плечи халат, Эржи, не зажигая света, вышла на кухню. Глаза быстро привыкли к полутьме. Налив в десятилитровый жестяной бачок воды, она зажгла газ и поставила бачок на плиту, а сама уселась возле плиты и, свернувшись, как котенок, поджав под себя ноги, стала задумчиво смотреть на прыгающие голубоватые язычки пламени.
«Возможно, скоро и у меня будет своя квартира с ванной. Собственно, много ли я хочу от жизни? Удовлетворить мои запросы не так уж трудно. Чего, например, не хватает мне для полного счастья? — подумала Эржи и улыбнулась. — Прежде всего — Ласло. Он основа моего счастья. Без него я не могу быть счастливой. Затем квартира: одна комната, кухня, прихожая. И… и как можно скорее — дети. Мне так хочется ребенка! Даже не одного, а троих! Двух мальчишек и одну девочку. Мальчишки пусть вырастут высокими, широкоплечими, сильными, как Ласло. А девочка — та должна быть вся в меня. Впрочем, если родится белокуренькая — не беда. — Она вздохнула. — Господи, неизвестно, доживу ли я до завтрашнего дня, а мечтаю о чем!»
Эржи окунула пальцы в чуть теплую воду. Нет, нужно еще немного подождать.
«Может быть, мне не суждено больше увидеться с Ласло, — вернулась она к своим мыслям. — Сколько было чьих-то мужей, женихов среди тех, кто погиб на площади!.. Сколько девушек, как я, молятся сейчас за своего Ласло, хотя никогда больше не увидят его! Зачем же мечтать о будущем? Нет смысла. А если мятежники победят?! Что тогда будет? Всех коммунистов истребят. Казни на площади Республики — это только начало. Уж если правительство не приняло мер для защиты горкома партии, вряд ли оно станет защищать членов партии. А от тех гнусных убийц, что глумились над товарищами там, на площади, нечего ждать пощады. И с ними я не пойду, даже если они поднимут над собой красные стяги».
