Пузырьки воздуха скользили в толще воды вместе с всплывающими аквалангистами, преодолевая гравитацию. На поверхности моря эти пузырьки уже не будут заметны: на травящем клапане стоит специальная сетка, уменьшающая их диаметр.
Холодная балтийская вода не прогревалась, даже несмотря на то, что глубины около Борнхольма не превышали ста метров. В не слишком прозрачной воде проглядывал силуэт чего-то темного и огромного. Как ни вглядывайся, контуры силуэта размывало в желтовато-зеленой воде, изображение не обретало четкость, распадалось, как фотография с плохим разрешением рассыпается на пиксели.
Все вокруг вздрогнуло, изображение поплыло как марево во время сильной жары, и ударил резкий полый звук по барабанным перепонкам с такой силой, что Ермилов проснулся…
Сел на поездной полке, ошалело пялясь на отражение в зеркале двери, где мелькали огни окошек встречного поезда. Помимо этих окошек в купе ничего не светилось. В темноте посапывал Егоров на соседней полке. И тихо звякали ложечки в стаканах.
Именно грохот встречного совпал со взрывом во сне, а железнодорожный мост, по которому «Таврия» сейчас пролетала, усилил звук многократно, вырвав Ермилова из тревожного сна.
Последние месяцы он спал беспокойно. На работе сон прерывают ночные звонки в кабинете. Домашних не видел, бывало что и неделями. А теперь еще этот подрыв газопровода и заявление Демченко, нарушившее некое шаткое равновесие, которого Ермилов достиг, как ему казалось, за последние недели.
Только было начал втягиваться в новый ритм работы, рваный, напоминающий мелкую мозаику — рисунок мультикам на камуфляже, в который облачались военные контрразведчики, то и дело выезжавшие в командировки на новые территории.
Но все же этот самый ритм возник, он существовал. Его отбивало время, пульсируя кровью в висках, его диктовали время и страх за будущее, то и дело заставляя ускоряться то vivo[4], то prestissimo[5], то почти становясь largo[6], сорок два удара метронома в минуту, когда приходилось выжидать, проводя контрразведывательную игру с ГУР МОУ[7], или хоронить товарища — героя, отдавшего жизнь за Россию в борьбе все с теми же нацизмом и бандеровщиной на исконно русских землях. «Ще не вмерла Украïни…» Та Украина, гоголевская, шевченковская, советская, с песнями и радушием, «вже померла», а бандеровцы, как вурдалаки, восстают из небытия, пока не вобьют в них осиновый кол.
Ермилов тихонько вышел из купе. Сон улетел вместе со встречным поездом. В коридоре сильнее пахло углем. Облокотившись о хлипкую штангу со шторками, он попытался смотреть в черное окно, но только изредка взгляд цеплялся за отдельные огоньки фонарей или вдруг за отрезок дороги у одинокого переезда.
Ермилов набрал номер Богданыча на сотовом. Теперь Вячеслав Богданов — генерал на Житной в МВД, а был Славка в конце девяностых — начале двухтысячных собровцем, рубахой-парнем, возглавлял какое-то время областной УБОП. Ермилов познакомился с ним в Грозном. Собровцы персонально охраняли входившего в состав следственной группы Генпрокуратуры Олега Константиновича. А когда попали в засаду, Славка вытащил раненного в ногу Олега из-под огня, сам получив контузию. С тех пор дружили уже больше двадцати лет.
Разговаривать в коридоре Ермилов не стал, удалился в тамбур. Там присел на ступеньки, ведущие на второй этаж вагона. Все пассажиры уже угомонились, спали по своим купе, наверное, подремывала и проводница.
Голос Богданова не предвещал ничего хорошего. Звонок из поезда явно поднял его с постели.
— Чего тебе? — буркнул он. — Который час? Ты не офигел там, Ермилов? Два ночи! — Он, как видно, разглядел циферблат наручных часов.
— Слушай, Богданыч, не бухти! Я звоню к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало…
— Вот то, что ты с приветом, эт-то точно! — ухмыльнулся Вячеслав, проснувшись окончательно. — Чего тебе надобно, старче?
— Попрошу без намеков на возраст! Впрочем, стареем, брат. Стал уж я подзабывать кое-что. Помнишь, ты мне рассказывал, как в девяностые вы брали своих опэгэшников[8] без санкции прокурора, когда не было возможности провести досмотр помещения, а очень надо?
— Но-но! Я девушка порядочная! — забасил Богданов. — Ты меня что, решил подставить? По телефону-то… Приезжай, я тебе еще и не о таких мульках поведаю. Пузырь раздавим…
— Я удаляюсь сейчас от Москвы со скоростью поезда «Таврия», — намекнул Ермилов. — Кстати, если пропадет связь, не обессудь!
— А чего тебе приспичило? В коррупцию решил окунуться с головой? Прям тебя не узнаю, старого, доброго, порядочного Константиныча. Между прочим, теперь разрешение суд выдает, или тебя склероз окончательно разбил?
— При чем тут коррупция! — Ермилов поморщился, глядя на висящее на стене поезда напротив ступеней фото «Таврии», мчащейся по степям Крыма. — Мне надо прижать одного типа. Но пока нет повода.
— А кто он? Хотя по телефону не можешь, наверное… — Богданов зевнул.
— Ну скажем обтекаемо, бывший моряк, военный. Так, в общих чертах.
