Что-то в этом движении и в самой её руке почудилось змеиное.
Глаза Людки были открыты.
Лютик прервал поцелуй и оглянулся, выбирая, куда бы им присесть или упасть.
Вокруг была пожухлая трава, кривые кусты, грязная от дождей земля.
Небо над ними имело серый цвет, и только немного, по углам, голубело.
Раздался исходящий миномётный.
Они не дрогнули и не отстранились: вероятность, что прилетит к ним в посадку, была не слишком велика. Чаще всего накидывали, когда замечали движение, в посёлок, либо простреливали дорогу к городу. С украинских позиций идущие по дороге машины засечь было нельзя, но, кажется, в одном из домов посёлка действительно обитал наводчик.
Мина ушла куда-то далеко – на окраину посёлка, или дальше.
Лютик и Людка попробовали целоваться ещё, но зашипела рация: кто-то кого-то начал вызывать, но неразборчиво; вполне возможно, что их.
Людка, глядя чуть насмешливо прямо в глаза Лютику, вздохнула.
“…Ну, вот, а я так хотела”, – означал её вздох.
Она была красивой, вдруг понял Лютик, и рот у неё был большой, и язык – сильный, быстрый и твёрдый.
Наконец, стали различаемы голоса в рации. Вызывали медиков.
– Тебя, – сказал Лютик.
Он узнал голос водителя “девятки”.
Голос звучал так, словно рядом с вызывающим лежит убитый человек. Лютик уже научился различать такие интонации.
За мёртвым Пистоном приехала мать – деревенская старуха, древняя настолько, что Лютик поначалу подумал: бабка. Она увезла хоронить сына в деревню, где он вырос, – недалеко, километров тридцать от их позиций.
Лютик на похороны не поехал. Только удивился: как же такой необычный, читавший книжки и слушавший диковатую музыку Пистон, вырос в деревне.
Лютик всё это время думал, что Пистон – городской.
С удивлением он поймал себя на мысли, что и не спрашивал: на кого Пистон учился, служил ли в армии, имел ли подругу, а то и детей.
Пистон был хороший солдат; это всё.
Впрочем, вот ещё про Пистона: взрывом ему срезало часть челюсти, и несколько зубов разлетелось по салону. Мёртвый он выглядел будто ужаснувшийся чему-то ребёнок. Занесённая вверх забинтованная рука усиливала впечатление – словно Пистон пытался закрыть свою голову от смерти.
Но даже увидев его изуродованное лицо, Лютик не смог толком почувствовать к погибшему жалости: это был вроде бы уже девятый ополченец, с которым он успел сойтись близко и почти задружиться; остальным выбывшим – с кем служил в одних подразделениях – счёт шёл уже на десятки.
Лютик привык к потерям; и почти все, успевшие провоевать первые полгода войны, привыкли.
К вечеру, сидя в блиндаже, ополченцы смеялись чьей-то очередной дурости, – и в этом для уехавшего навсегда в свою деревню Пистона не было ничего обидного.
Ну а чего им ещё было делать?
На память о Пистоне Лютик забрал у него из кармана пачку сигарет с тем осколком.
В пачке были три сигареты, две из них – испачканные кровью.
Лютик выкурил все три, а пачку с осколком бросил в костёр.
На другой день вдруг выпал первый, ранний снег.
Лютик напросился сходить в посёлок по хозяйственным делам – просто чтоб потоптать снежок, подышать морозцем.
С ним был ещё один боец.
По дороге Лютик вспомнил про Пистона – ведь последний раз он ходил в посёлок с ним, – а похороны его, скорей всего, были сегодня, и, если б Пистона хоронили в открытом гробу, на лицо б ему тоже попал снег.
Но вряд ли в открытом.
Если только мать как-то исхитрилась и подняла до самой верхней губы воротник…
Одновременно Лютик думал про наводчика – как хорошо было бы его найти и убить.
И ещё о том, что комроты велел им найти дом с жильцами – чтоб закупить или выпросить у них несколько лопат и топоров.
Как и ожидалось, им нигде не открывали.
Напарник Лютика перемахнул через забор самого богатого особняка, чтоб осмотреться на месте. Лютик пошёл вдоль забора.
Это был крайний по участку дом, а дальше начиналась посадка.
Возле первого же дерева Лютик увидел то, что вновь заставило его вздрогнуть.
– Да чёрт бы тебя! – выругался Лютик не столько на удава, сколько на свой страх.
Он сразу понял, что удав мёртв, и бояться уже нечего.
Всё-таки медля, Лютик подошёл, ступая на носки, и так же медленно, на всякий случай держа палец на спусковом, присел рядом.
Немного посидел, не шевелясь и смиряя дыхание.
Двумя пальцами он потрогал ледяную, нездешних окрасов, кожу.
Удав двумя кольцами судорожно обвивал дерево. Древесная кора была чуть свезена и смята.
Наверное, удав умер от холода.
Лютик выдохнул и наконец почувствовал себя совершенно спокойно.
Он положил на твёрдую пятнистую спину ладонь и неожиданно сказал вслух:
– Привет, Пистон. Что ж ты как.
Несмотря на свою фамилию – Суворов, – Лёша был человеком мягким и незлобливым.
Суворов работал в газете; главред оказался своим мужиком: приходил с городских, у мэра, совещаний, и в курилке – их газета оставалась едва ли не последней в городе, где имелась курилка, – дымя одну за другой, ругмя ругался, что из десяти других главредов местных газет – восемь болеют за киевский майдан, а девятый держит нейтралитет.
