Спустя три минуты “Патриот” и фура вернулись на российскую землю. Выбрали для стоянки площадку неподалёку от заезда на таможню. Пока Лёха, с грохотом и дымом, парковался, Суворов уже набирал Лесенцова.
Тот взял трубку.
Чуть сбивчиво и слишком раздражённо Суворов изложил ситуацию.
Лесенцов выслушал спокойно.
– Напринимают законов… – сказал он почти без эмоций. – Вы где стоите?.. Вот стойте там. Сейчас к вам придёт мой человек, Дак. Я тебе говорил.
Суворов немного успокоился.
Он даже мысленно обругал себя: там, с той стороны, люди воюют, их убивают, их навсегда калечат, они слепнут и глохнут, – а он привёз гуманитарку, и его, боже ж ты мой, не пустили с первого заезда. Тоже мне беда.
Чуть подсасывало где-то в самом больном месте грудной клетки – от того, что ему помогает человек, когда-то, возможно, спавший с его женой.
Отвлекал себя, болтая с Аланом.
Алан говорил громко, сверкая глазами и жестикулируя.
Время от времени к ним подходил совершенно невозмутимый Лёха, справлялся о новостях – но с таким видом, что даже если ничего не происходит – это нормально, и он никуда не спешит.
Сходили в местную, стоящую возле парковки, кафешку, попили чайку, послушали чужие разговоры. Понять толком что-то из этих разговоров было нельзя, но то здесь, то там говорили про обстрелы, мёртвых, минные поля, добробаты, ополченцев, и у Алана округлялись глаза, словно он слушал и при помощи глаз тоже, а Лёха многозначительно покачивал головой: вон что творится-то, ох, ох.
Суворов поймал себя на том, что ему очень хочется туда, где всё это происходит. Он даже не понимал, зачем, – но влекло почти болезненно.
Дак нашёл их в кафешке: остановился на входе и оглядел всех сидевших. Он был в форме. На него тоже все оглянулись.
Суворов встал. Дак ему кивнул – хотя они друг друга никогда не видели.
Вышли на улицу.
Суворов ещё раз выложил весь расклад. Алан стоял рядом и подмахивал крупной головой, время от времени поглядывая на Дака. Лёха курил чуть поодаль – не настолько близко, чтоб навязывать себя в качестве человека, тоже принимающего решения, но и не настолько далеко, чтоб выглядеть посторонним и равнодушным. Он обладал безупречным тактом, свойственным некоторым природным русским мужикам.
Дак был на удивление хорош собой: невысокий, отлично сложенный, блондинистый, с безупречным рисунком лица и ласковыми внимательными глазами. Правда, без переднего зуба. На вид ему было немногим за двадцать.
– Сейчас приедет одна женщина из луганской администрации, – сказал Дак. – Должна помочь. Через час-два. Я ей уже позвонил.
– Тебя покормить? – поинтересовался Суворов.
– Покурить нет у вас? – очень мягко и словно заранее извиняясь, спросил Дак.
– Есть, конечно, – Суворов открыл свой “Патриот”, и тут же разломал блок сигарет, вырвав из середины приятную на ощупь пачку и отдав её Даку. И следом ещё две, показывая, что, если нужно больше, – он с удовольствием.
– Хватит, спасибо, – улыбнулся Дак. Улыбка ему очень шла.
Он засунул одну пачку в карман камуфляжных штанов, и две – в карманы на груди.
Снова прошли в кафе, и на этот раз уже не стали ограничиваться чаем, а заказали картошки с печёнкой и графин морса. Суворов нехотя пожевал – он совсем не хотел есть, а эти трое поели с удовольствием и весело: только мужики умеют так бодро и красиво жрать.
И Алану, и Лёхе, и Суворову хотелось расспросить Дака – как там, что, – но никто не решался начать первым.
Они снова курили на улице и смеялись чему-то, когда Даку, наконец, позвонили.
– Передаю трубку, – сказал Дак.
– Заезжайте без очереди, – велела их спасительница Суворову. – Иду к вам. Встречу вас у шлагбаума.
Голос у неё был заботливый и сердечный, как у самой лучшей нянечки.
Суворов, наконец, во всей полноте осознал, что́ такое ликующее сердце: он чувствовал счастливый трепет внутри.
Они бросились к машинам. Дак, быстро докурив сигарету и отщёлкнув бычок метра на три, уселся в “Патриот”.
“Не стал курить в салоне”, – заметил Суворов.
Ему очень не хотелось лезть вне очереди, но Дак, протиснувшись меж сиденьями, указал на пятачок посредине между въездом и выездом:
– Там встань, переговорю с первыми машинами.
Он ловко выскочил из “Патриота”; подошёл сначала к легковушке, стоявшей почти у самого шлагбаума, и с полминуты объяснял что-то водителю. Вскоре легковушка начала сдавать назад.
За ней стоял автобус, Дак уже был возле водительской двери – водитель, свесив голову, приветливо его выслушал, и сразу же начал отъезжать, чтоб фуре хватило места для заезда.
Дак махнул Суворову рукой: дорога свободна.
Суворов улыбался: как здорово всё получается, как же всё отлично.
Темноволосая женщина лет 45 ждала их сразу за будкой таможенника.
Открыв левую заднюю дверь, она уселась в “Патриот” и с приятной озабоченностью в голосе представилась:
– Лидия. Едем.
Тут же, с другой стороны, вскочил Дак.
Не без лихости они подлетели к таможенному посту. Фура мощно рычала за спиною.
Лидия вышла навстречу таможеннику.
Таможенник был всё тот же.
Суворов, сдерживая довольную улыбку, наблюдал за их разговором.
