Дом, приближаясь, обрастает деталями. Появляются трещины, у самой земли – мох на стенах, ласточкины гнёзда под крышей. Ласточки вьются высоко в небе. Дети смотрят на них, задрав головы. У них с ласточками – общий дом.
Дверь открыта, зияет прямоугольной чернотой. Дети уже входят в дом. Они к нему еще приближаются, но уже входят.
Вот уже на пороге. Слева обрушивается что-то жестяное и катится по каменным плитам пола. Достигнув пределов качения, оборачивается эхом и бьется о стены. Ему вдогонку летит детский крик:
– Есть кто живой?
Хороший вопрос. Единственно возможный.
После крика – тишина, а после солнца – мрак. И неизвестность. Ноги, ощущая стыки плит, ведут в нужном направлении: у них своя память.
Слева – поварня, там чуть светлее от разведенного под котлом огня. Неторопливое бурление, матовый блеск водоворотов.
Их ждали до последнего момента – пока могли. Но не дождались. Так бывает в кино: разминулись в полчаса, и всё пошло по-другому.
Глаза детей привыкают к полумраку, и они осматриваются по сторонам. У печи – груда поленьев, на низком столе – несколько блюд.
На лавке у стены проступают контуры поварихи. Она лежит на спине, положив одну руку на грудь, а другую свесив почти до пола.
– Умерла? – спрашивает девочка.
Мальчик подходит к поварихе, приподнимает ее могучую руку и щупает пульс.
– Не умерла, но спит.
Дети на цыпочках выходят из поварни и отправляются в странствие по дому. На сундуках спят слуги. Сгорбившись за веретеном, дремлет нянька.
Поднявшись на второй этаж, дети входят в комнату тетушки Клавдии. Она полулежит, утопая в пуховых подушках. Подушки всегда были ее слабостью. За глаза ее называли
Посчитав их, мальчик говорит:
– Одиннадцать.
Девочка показывает на служанку с подушкой в руках:
– Двенадцатая.
Служанка устремлена к Клавдии: сидя на полу, подкладывает ей подушку под левый бок. Голова покоится на постели.
Дети выходят на террасу и видят море. Садятся в дубовые кресла с подлокотниками в виде львиных голов. Они ждут, когда все проснутся.
Я, грешный Иннокентий, покинув келью по случаю природного катаклизма, стал самовидцем многому из описанного, хотя, конечно, и не всему. Эта глава состоит из заметок, сделанных мною по преимуществу во время событий. Они, вопреки моему обыкновению, не обработаны и во многом сумбурны. Издатель Филипп настоял на том, чтобы они были опубликованы именно в этом виде. Ему кажется, что так они передают истинный трагизм событий. Я в этом не уверен, но подчиняюсь.
Наступило безвластие. Впервые за всю историю Острова никто не хочет взять власть, ибо непонятно, что делать в тех горестных обстоятельствах, которые попущением Божиим ныне сложились.
С Юга пришло известие, что континентальные войска остановили свое наступление на Север и начинают срочно эвакуироваться с Острова.
Пришла главная беда: начала просыпаться Гора. Слабый дымок, курившийся над ней, сменился густым столбом дыма, вырывающимся из ее жерла. Его появление сопровождается колебаниями земли, словно тот невидимый и огромный, кто бился там все последние месяцы, соединил свои усилия с Горой и теперь приветствует ее пробуждение. По одному из склонов Горы, сжигая всё на своем пути, уже потекли огненные реки. С Севера идет дым от горящей нефти, а с Юга пепельное облако от Горы. И небо стало тусклым, и сквозь него едва пробивается солнце, а на землю садится пепел. Он пока не так густ, он всего лишь еще пыль на открытых поверхностях, поскольку милостью Божией ветер дует в сторону Моря и основную часть пепла сносит туда. Но стоит ветру измениться, и пепел выпадет на нас черным снегом, от которого нет спасенья, который входит в легкие и останавливает дыхание. Нас ждет, однако, еще одна страшная опасность, о которой знают все островитяне: Гора принадлежит к тем вулканам, что имеют обыкновение взрываться. Мир призывает руководство Острова немедленно начать эвакуацию жителей, предупреждая, что времени до катастрофы остается немного. Но руководства у Острова больше нет, нет и судов для эвакуации, поскольку бо́льшая их часть уже в распоряжении континентальной армии, вывозящей своих солдат.
