Неизвестно, состоялся бы Шекспир, не будь его наставником столь великий ум. Бен Джонсон, который мгновенно и пристрастно откликался на все настоящие и мнимые обиды, просто не мог оставить в покое графа Ратленда. Он и не оставил. Граф присутствует почти во всех комедиях Бена. В них отражается то, как менялось на протяжении жизни его отношение к Шекспиру. От завистливого осмеяния до рвущей душу ностальгической любви в самых поздних пьесах, особенно в «Новой гостинице» и «Печальном пастухе», действие которого происходит в Бельвуарской долине, там, где стоял грозный замок – семейное гнездо графов Ратлендов. Пьесу Бен не дописал. Мне кажется, что если бы он продолжил ее, у него разорвалось бы сердце. А может, оно потому и разорвалось, что он ее начал. Это был уже конец жизни, ушли все дорогие друзья – Бэкон, Флетчер, Джон Донн. Все ушли – король Иаков, его старший сын, наследный принц Генри, последний английский рыцарь. Канула в прошлое старая добрая Англия, которую он когда-то осмеивал, а вот теперь с сокрушением видел, что наступают худшие времена.
Но в начале 1620Их годов, когда издавалось Первое Фолио, это тоскливое примирение с прошлым еще не поселилось в его душе.
1622 год, десять лет со дня смерти графа Ратленда. Он же Шекспир, общепризнанный великий драматург. Друзья собрались издать его сочинения, и – опять целая история. Поди разберись, какие пьесы, выходившие под псевдонимом Уильям Шекспир, включать в сборник; где те, что никогда не игрались и не печатались. Все это через десять лет Бен Джонсон опишет в пьесе «Леди Магна».
Первое Фолио увидело свет в 1623 году. Прошло 377 лет со дня его появления. А оно все еще полно для нас загадок. Самая удивительная – портрет на титуле, гравюра совсем молодого художника Мартина Дрэсаута. И сегодня, кажется, она решена.
Портрет не может не удивлять: ничего не выражающее, отсутствующее лицо-маска, видна даже линия, идущая от уха к подбородку. Голова, посаженная на широкий, как поднос, накрахмаленный воротник, словно витает вместе с ним над плечами, руки изображены лишь по предплечье, но главное: рукава и вся левая половина туловища явно изображены задом наперед. Стратфордианцы предпочитают замалчивать этот «промах» молодого художника либо объясняют его плохим, по молодости, владением техникой гравирования.
Антистратфордианцы, разумеется, уловили в портрете зашифрованное послание, но какое – не знает никто. В самой скандальной бэконианской книге «Шекспир-Бэкон» автор Эдвин Дэринг-Лоренс торжественно объявил о разгадке портрета: «Нет никакого сомнения, что это хитроумная криптограмма, представляющая две левые руки и маску. Правый рукав, очевидно, изображен задом наперед. Это может подтвердить любой портной». Портные, между прочим, действительно подтвердили. Две левые руки – ну и что? Какое послание в них заключено? Перед нами классический пример говорящего титульного листа; Дэринг-Лоренс прав, это криптограмма. В ней зашифровано некое сообщение. Если наша гипотеза о Ратленде и Бэконе верна, то портрет расшифровывается просто. Но это сейчас так кажется. Додумалась я до этого, заставив работать воображение.
Сэр Дэринг-Лоренс видит на гравюре две левые руки, но они ему ничего не говорят, ведь Шекспиром для него всегда был один Бэкон, оттого такая странная аберрация. Мое убеждение: к шекспировскому наследию причастны два человека, и я увидела две правые руки; та, что кажется Дэрингу-Лоренсу левой, для человека на портрете – правая, но и другая у него правая, если взглянуть на портрет с обратной стороны. Две правые – пишущие – руки и маска. В этом уже есть смысл. Титульный лист нам говорит: к пьесам Первого Фолио приложили руку два автора, писавшие под одной маской, под одним псевдонимом. Один – граф Ратленд, другой – Фрэнсис Бэкон, маска – актер Шакспер, псевдоним – Уильям Шекспир.
Вкратце мне эта история представляется так. При жизни Ратленда Бэкон никогда не заявлял прав на шекспировские пьесы и поэмы. Он понимал: дело не только в великом поэтическом даре ученика. Ни в одном из его сочинений, даже в «Опытах», где собраны многочисленные, тонкие и глубокие наблюдения над поведением людей и их отношениями друг к другу, обществу, наукам и искусствам, к вере, государству, истории, – нет того проникновения в живое человеческое сердце, что так нас пленяет в Шекспире. Ратленд, как никто, обладал эмпатией – состраданием ко всем страждущим, его нравственный императив, насколько возможно на грешной земле, соответствовал за звездным ценностям, что и питало неподдельную, звучащую в каждой строке искренность, а именно этим завоевывает и покоряет сердца гений. Ничего этого у Бэкона не было. Нравственность его земная, потому он как-то и сказал: «Истина – дочь времени». И еще – конечно, Ратленд был мыслитель не меньшего ранга, чем Бэкон. Но рассказ об этом еще впереди.
Бэкон, конечно, был причастен к сочинениям Шекспира. Это знали близкие ему люди.
