Вот такими зыбкими аргументами обычно защищают душевный покой ортодоксальные шекспироведы вместо того, чтобы честно спросить себя: а почему Холл с такой уверенностью осмеивал некоего признанного поэта, упрекая его в том, что он пишет не один, да еще вдруг бросил писать из-за того, что появился юнец, который пригоршнями черпает из источника Муз? Это ведь не предположения Холла, а факты, точно ему известные, и, конечно, не только ему одному. Он их изложил в сатирах, защищая, как правоверный пуританин, пошатнувшиеся нравы. И при чем здесь Пигмалион, который влюбился в сотворенную им безупречную красавицу, и послесловие, которое кончается словами: хоть и не удалось Лабео склонить к любви обожаемый предмет, все же получилась некая поразительная метаморфоза?
Бэконианцы, да и дарбианцы, продолжившие исследования Бэгли, нашли много подобных цитат у Холла и Марстона и в других сатирах. Я все их видела собственными глазами, листая сатиры в московской Библиотеке иностранной литературы. Комментированные сатиры Холла читатель может взять хоть завтра и убедиться, что спор сатиристов действительно имел место и что Бэгли в главном выводе прав.
И, конечно, Холл не гадал на кофейной гуще, а писал о том, что было известно не только ему, но и его читателям, иначе и писать не было смысла. Родился Холл в 1574 году, двумя годами раньше Ратленда, в графстве Ланкашир, граничившем с Лейстерширом, где стоит Бельвуар. Если точнее, Бельвуар находится на границе между этими графствами. В 1589 году Холл поступил учиться в кембриджский колледж Эммануил. Ратленд учился тогда в другом колледже, в 1595 году граф окончил Кембридж, получив степень магистра филологии, а Холл становится преподавателем этого университета. Так что Холл мог многое знать.
В 1600 году он принимает сан, скоро становится епископом и читает проповеди, направленные на исправление нравов.
Если бы стратфордианцы не отмахивались от документальных свидетельств, дошедших к нам из того времени, то, крепко ухватившись за одну ниточку, они постепенно размотали бы и весь клубок, ведь документов-то много и все они известны. Полемика Холла и Марстона должна была непременно привести исследователей к другим произведениям этих авторов. Марстон исследован подробно. Большое спасибо его знатоку Давенпорту. А вот что мне удалось извлечь из одного стихотворения Холла.
КОРОТКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ. ДЖОЗЕФ ХОЛЛ И ДЖОН ДОНН
Джозеф Холл и Джон Донн были друзья. В 1611 и 1612 годах Холл пишет в виде предисловия к «Первой годовщине» и ко «Второй годовщине» Джона Донна траурные элегии, в которых оплакивает почившую в 1610 году четырнадцатилетнюю девушку Елизавету Друри, дочь покровителя Джона Донна сэра Роберта Друри, которого Донн сопровождал в поездках на континент. Для нас интересна вторая элегия «The Harbinger to the Progress» («Bестник Полета»).
О двух «Годовщинах» Донна следует рассказать подробнее. В 1610 году умирает юная Елизавета Друри, наверное, прелестная, образованная и талантливая девушка, и Джон Донн пишет траурную элегию, как и полагалось хвалебную, на ее смерть. А через год сочиняет «Первую годовщину», которую называет «Анатомия мира» («An Anatomy of the World»).
Смерть юного существа послужила импульсом для написания философической поэмы, полной рассуждений о смерти, которая представлялась тогда вторым рождением. В поэме звучит его любимая мысль, что смерть даже одного человека колеблет основания мира. Донн обещает каждый год, пока жив, праздновать ее второе рождение: «то есть твою смерть» – «That is, thy death». В одиннадцатом же году, осенью, вместе с сэром Робертом он уезжает на континент, возвращается через год, осенью 1612 года, и узнает о смерти Ратленда и его девственницы-жены Елизаветы. Он тут же пишет «Вторую годовщину», которую назвал: «Полет души» («Of the Progress of the Soul»).
Конечно, это тоже философская, написанная языком астрологии и алхимии, но очень, очень личная поэма. Сквозь всю поэму повторяется рефрен: «She, she is gone. She’s gone» [340]. (Строки 81, 245, 315-316, 448, 507-509. Строк всего 528.) На этом рефрене держится вся поэма. Донн описывает достоинства умершей. Несмотря на гиперболу похвал, вырисовывается определенный женский характер, действительно полный достоинств: «Та, кто чиста и прекрасна» (строки 241-246), «…кто дома в уме прочитывает все библиотеки» (строки 303-304). Для нее весь этот мир – театр, где слушатель внимает, «чем славны ее младые лета, ведь во всем, что она делает, сокрыты некие фигуры золотых времен; / та, кто поверяла обычные желания добродетелью, а добродетель религиозным пылом» (строки 75-76). И вот «она ушла, ушла» – завершается очередная длинная изысканная похвала. А в самом начале (строки 30-36) читаем:
В великом сем потопе видишь ты,
Как я борюсь за жизнь. За жизнь, которой
Всяк вознесет хвалу за похвалу
Тебе, бессмертна дева. Ты отвергла
Прозванье матери, так будь же Музы
Моей отцом: ведь, чистая, она мечтает
Родить дитя, как это, ежегодно.
Yet in this delude, gross and general,
