Развернувшись, Мари спрыгнула с окна, схватила со стола увесистую чернильницу и запустила ею в круглого незнакомца, неспешно пробиравшегося через развороченный пол. Он охнул, удивительно прытко отскочил в сторону, сыпя проклятьями. Пока незнакомец поднимался, Мари добыла со шкафа подсвечник, застыла, дожидаясь, когда он доберется до нее сам. Зубы сводило от ненависти, перед мысленным взором заплясал огонь, облизывавший крышу, падающие в немом крике слуги, застывшие навыкате блюдца глаз констеблей… Терпение истлевало. Покрепче ухватив подсвечник, Мари рванула навстречу толстяку, а он как нарочно остановился, оскалился, словно увидел что-то смешное… Боль в затылке, рассыпавшая искры по всему мозгу — последнее, что запомнила Мари.
— Эй! Очнулась?
Хлесткие удары по щекам вернули звуки и краски. Мари заморгала, стряхивая остатки беспамятства — в глазах побежали круги, мешали осмотреться.
— Имя? — требовательно вопрошали где-то сзади голосом противного толстяка. — Оглохла?! Имя?!
Мари повернула голову и зажмурилась — в затылке словно закопошились разъяренные муравьи.
— Дерьмо, — сквозь зубы выругался толстяк, отрывая зад от кресла и подходя к ней на расстояние вытянутой руки. Вот только достать его всё равно не получилось бы — руки Мари были связаны за спиной. Вероятно, давно, потому что запястья затекли и ныли. — У этих ходячих трупов совсем мозги протухли! Чем он тебя?
Он наклонился, схватил ее за подбородок и заглянул в глаза. Поверить в жалостливость толстяка Мари не успела — он отвесил новую пощечину.
— Ну что, так лучше? — толстяк ухмыльнулся, отошел к коптившей под низким потолком свече, прикурил сигару. — Я чую ложь на расстоянии трех ярдов, леди, так что советую говорить правду сразу. Потом всё равно придется ее рассказать, но будет ощутимо больнее. Поняла?
Мари кивнула, сдерживая слезы. Щека горела, муравьи в затылке совсем озверели, он саднил и, казалось, раздулся.
— Имя!
— Нора! — выпалила первое, что пришло в голову. Чутье подсказывало — назовешь настоящее — никогда не выйдешь из этих стен.
— Зачем приходила на развалины?
— Слышала, там погорели богатеи, хотела поживиться.
— Врешь! — награждая новой оплеухой, рявкнул толстяк, затянулся сигарой, пуская кольца дыма в потолок.
— Но это так! — выкрикнула Мари, чувствуя, как по щекам потекли слезы.
— Хорошо… Откуда тогда узнала про тайник?
— Случайно нашла.
Толстяк рассмеялся — натужно, отплевываясь кашлем и дымом.
— Паршивая лгунья! Маленькая паршивая лгунья… Ты хочешь еще пощечину? Тебе нравится боль?
Мари мотнула головой, внутренне холодея. Душу поработил страх — животный, неосознанный, заставлявший цепляться за жизнь.
— Тогда отвечай — что делала на развалинах?
Он снова подошел, замахнулся — на лице отразилось удовольствие. Похоже, этому чудовищу нравилось ее истязать. Но бить не стал, вместо этого ловко поддел веревку, стягивавшую Мари запястья, и резко дернул вверх, не заботясь, успеет ли пленница вскочить. Плечи свело, но Мари больше не плакала, только стиснула зубы до боли в деснах. Эта новая боль отрезвила, отогнала страх. И что он сделает, этот мешок навоза? Убьет? Господи, да на том свете хоть отдохнуть дадут!
— Думаю, нам надо прогуляться, леди, — толкая ее вперед, прошипел толстяк и крикнул громче. — Сто четырнадцатый! Откройте камеру!
Вертлявый человечек ростом ниже толстяка распахнул дверь, смерил Мари стеклянным взглядом и застыл. Зато его начальник не собирался ждать, пока она как следует рассмотрит новое лицо — бесцеремонно толкнул в спину, направляя к выходу. Они так и шли по мрачному коридору со свисавшей с потолка грязной паутиной: впереди — странный полицейский, словно катившийся на колесиках, сзади — мерзкий толстяк, норовивший пнуть побольнее. А Мари нарочно спотыкалась на каждом шагу — хотелось насолить злобному брюзге, но он быстро нашел способ излечить ее от куриной слепоты — тыкал в занемевшие руки тлевшей сигарой. Отгоняя боль, она кусала губы, глотала слюну с привкусом крови.
Около первого оконца размером с кастрюлю, толстяк дернул за веревки.
— Пришли, — коротко бросил он, останавливая меланхолично продолжавшего двигаться подчиненного. — Загляни, — с наигранной ласковостью в голосе обратился к Мари.
Шаг — и перед глазами предстала просторная комната с обмазанными глиной стенами, за широким деревянным столом сидели человек десять полицейских. Они играли в кости, сосредоточенно следя за каждым кувырком кубиков с точками. Восковые лица, казалось, лопнут от напряжения: ни шуток, ни смеха, ни разочарованного улюлюканья — только механические щелчки, отскакивавшие эхом от стен.
— Не страшно? — елейным голосом спросил толстяк, подобравшись к самому уху Мари.
— Играют в кости, и что?
— А знаешь, на что играют?
Она пожала плечами — обычно в азартных играх ставили деньги. Откуда ей знать, что в цене у стражей закона? Губы толстяка растянулись в довольной улыбке.
— Пойдем дальше, посмотришь на своего сообщника.
