По кончине матери Софии Старец избрал настоятельницей мать Евфросинию (Розову). Столь же глубоко верующая, столь же преданная Старцу, она не имела блестящих талантов администратора и духовного вождя, какими отличалась мать София. И Старцу пришлось взять на себя все хлопоты по устройству обители, для чего он посещал лично обитель не один раз, и где он и скончался в 1891 г. 10 октября, зазимовав там по случаю болезни.
Старец отбыл в Шамордино летом 1890 года. Жизнь его там была сопряжена со многими трудностями.
— Матери и сестры, я у вас здесь на кресте! — говорил он монахиням.
И действительно, жизнь его, по словам близких лиц, была в это время невозможно трудная. Ни днем, ни ночью он не имел покоя и по неудобству помещения (которое до самой его кончины все только устраивалось и подготовлялось), и от множества дел и окружавшего его народа. Болело сердце его и за оптинцев, оставшихся без своего духовного руководителя. Когда являлся к нему кто-нибудь из них, Батюшка уже не заставлял его долго ждать, а с особенною любовью принимал и утешал.
После Пасхи 1891 г. настоятельница обители тяжко заболела и ослепла. Она хотела подать в отставку, но Старец не благословил.
— Сама не подавай, а если велит подать начальство, то подай.
К довершению всех скорбей епархиальное начальство негодовало на него за его отлучку из Оптиной, что особенно обострилось к концу его жизни. Были придуманы всякие клеветы на Старца.
Уже в начале 1891 г. Старец знал, что ему предстоит скоро умереть. 1 января, рассказывают сестры, в самый первый день 1891 г., утром, после обедни, Батюшка вышел к сестрам особенно задумчивым, серьезным; сев на диван, он неожиданно начал читать стихотворенье «Лебедь на брегах Меандра песнь последнюю поет»304. А мы, шутливо заметил Старец, могли бы переделать так: «Лебедь на брегах Шамандра песнь последнюю поет», — и объяснил, что лебедь поет только одну песнь — это перед своей кончиной.
Тогда никто не понял, что он говорил о себе, о своей кончине в том году. Предчувствуя ее, он особенно поспешно старался устроить монастырь. Так, было построено много новых келлий в Шамордине, благоустроен хутор в Рудневе, в котором Старец предсказал, что будет церковь, что и совершилось после его кончины. В конце сентября Старец заболел болезнью ушей, соединенной с инфлуэнцией, и постепенно начал таять... Между тем недовольный архиерей собирался лично явиться в Шамордино и в своей карете вывезти Старца. К нему обращались сестры с вопросами:
— Батюшка! Как нам встречать владыку?
Старец отвечал:
— Не мы его, а он нас будет встречать!
— Что для владыки петь?
Старец сказал:
— Мы ему пропоем «аллилуйя».
И действительно, архиерей застал Старца уже в гробу и вошел в церковь под пение «аллилуйя».
Траурная процессия с гробом Старца сопровождалась более чем тысячной толпой. Шел дождь, но свечи не гасли. По дороге из Шамордина в Оптину Пустынь останавливались у каждой деревни и служили литию. На другой день было совершено отпевание архиерейским служением и произнесен ряд знаменательных слов. Смерть Старца была всероссийским горем, но для Оптиной и Шамордина и для всех духовных чад оно было безмерно.
Шамординский монастырь со строящимся собором, с его множеством насельниц, детским приютом и призреваемыми калеками остался без своего попечителя и прилива средств. Но вот что нам стало известно из бесед с шамординской монахиней матерью Александрой (Гурко). Чайный торговец Перлов с семьей были в числе духовных чад Старца. Ему явилась во сне Божия Матерь и велела принять на себя попечение о Шамординской обители. Перлов отвечал, что на нем лежит бремя чайной торговли. Но Матерь Божия обещала ему взять на Себя эту торговлю. После этого Перлов уже не щадил ни сил, ни средств для помощи Шамординской обители. Туда потек его капитал.
В Оптиной Пустыни было принято пить перловский чай, этому следовали и верные оптинские посетители.
Пишущие эти строки обратились к протоиерею о. Иоанну Григору-Клочко, который хоронил в Париже госпожу Перлову, с просьбой написать нам все, что ему о ней известно. Ответ был такой:
«Письмо от 5 сентября 1956 г. Относительно старушки Перловой (она была в тайном постриге), умершей от молниеносной грудной жабы, то она, как мне рассказывали дети, в течение получаса разговаривала с необычайной радостью на лице с Оптинскими старцами, называя их поименно. Дети думали, что она бредит, и всячески лаской старались успокоить ее, а она, переводя на них совершенно ясный взгляд, говорила: “Ну как вы не понимаете, как там хорошо”. И опять взгляд в неведомую даль и продолжение восторженной беседы. Я немало видел покойниц, старых людей, но такого светлого лица, как было у покойной, не запомню, — оно точно светилось, как освещенный фарфор».
Константин Николаевич Леонтьев нашел покой и умиротворение у ног старца Амвросия, как раньше у ног старца Макария их нашел другой оптинец — Иван Васильевич Киреевский.
