А после и привыкли. А чтобы при себе что-нибудь иметь — ничего уж не было! Огня в келлии никогда не бывало. А послушание было такое, что я сам и полы мыл, и щепки собирал, и ложки мыл, и пищу варил; сами караулили по ночам, походим, да поклонов несколько земных и положим — помолимся. А всенощная продолжалась в Санаксаре семь часов. Когда закладывали в Санаксаре церковь, где алтарю-то надобно быть, вдруг прилетел рой пчел; о. Феодор велел о. Герасиму огрести в улей, и с того времени все пчелы в монастыре. Смущались некоторые, что о. Феодор двумя монастырями управлял: своим и женским Алексеевским, который он завел. Ходили к знаменитому схимнику Досифею в Киев, говорили, что о. Феодор два монастыря — мужеский и женский — имеет под своим управлением.
— Вы слабости какие в нем заметили?
— Нет, он строгой жизни.
— Недостатки что ли какие есть?
— Нет никаких.
— За кого вы его почитаете?
— За святого.
— Что, он грамоте знает?
— Ученый.
— Что вы сомневаетесь! Не сомневайтесь. Умная голова не только два стада, и десять может пасти.
Так и успокоились.
А отец-то Игнатий раза два к Преосвященному при мне уже бегал, и когда был поставлен иеродиаконом, то с вечера примочил волосы, заплел, да после и расчесал, надел парчовый стихарь, а в лаптях. Как стал на амвон, о. Феодор его подозвал.
— Ты, — говорит, — павлин, хвост-то распустил, посмотри на ноги-то; поди сними стихарь-то.
Тот оскорбился и убежал ночью к Преосвященному Иерониму жаловаться, что пристыдил, посрамил меня, а Преосвященный и прислал его к о. Феодору, чтобы на поклоны поставил. Отец Феодор никого из братии не удерживал в монастыре силою и говорил:
— У меня ворота отворены для всех, кто хочет выходить.
А уж не терпел слова “не хочу”, и слышать не мог»88.
Взгляды о. Феодора характеризует и следующий случай. «Однажды о. Феодору необходимо было, по монастырским нуждам своим, поехать в Москву, где и пробыл он месяца два. В это время приходили к нему усердствующие всякого звания люди, ради совета и пользы душевной, а благородные господа почти каждый день приглашали его к себе кушать, присылая за ним своих лошадей. У одного господина случилось о. Феодору таким образом встретиться и кушать вместе с другими настоятелями и игуменами московских монастырей. Зашел между ними разговор о монашеских одеждах. Вероятно, старец, как пустынник, одет был скудно, и тем невольно как бы укорял московских отцов, одетых не по-пустыннически. Московские отцы говорили, что им, в столичном городе, нельзя носить одежды из простой и дешевой материи, и спрашивали у о. Феодора мнение его об этом. Отец Феодор сказал: “Могли бы вы, святые отцы, иметь благословное себе оправдание, если бы при пострижении, пред Святым Евангелием, давали свои обеты о претерпении нищеты по другим каким правилам; но как чин пострижения один и обеты одни, то немного требуется толкования. По страстям же толковать и послаблять себе — это в свое время послужит только в осуждение таковым себе потакателям. Неприлично духовным людям иметь богатое платье, келейных служителей светских с пуклями, также богатые кареты, как знак любви к пышности”»89.
