Хотя школа умного делания к тому времени почти всюду была забыта, но живая струя, ведущая начало от древнего времени, окончательно не иссякла. Сведения о духовном делании передавались в виде поучений из поколения в поколение. Во многих монастырях должны были уцелеть и древние рукописи отеческих творений. Пример киевского старца Досифея и духовных столпов саровских о. Назария и о. Пахомия показывает, что такие опытные подвижники существовали и тогда. По преданию, о. Досифей дает юному Прохору наставление о творении непрестанной умно-сердечной молитвы. Когда последовало явление Богоматери преподобному Серафиму и монахине Евпраксии, ей было сказано, что она удостоилась этого видения за молитвы отцов Серафима, Марка, Назария и Пахомия, представлявших собою единую духовную семью. Как мы уже упоминали в жизнеописании о. Назария, оба подвижника — преподобный Серафим и о. Назарий — одновременно отшельничают в Саровском лесу. Преподобный Серафим возвращается в 1810 г. в монастырь, т. е. на следующий год после кончины о. Назария. В лесу они пробыли одновременно восемь лет. Зная касание о. Назария к делу печатания «Добротолюбия», можно с уверенностью сказать, что не без его участия стала известна эта книга и преподобному Серафиму. Привез ли он ее в Саров в 1801 г., прислал ли он ее ранее — об этом можно только гадать. Утверждать можно лишь одно: что в лице преподобного Серафима книга эта встретила добрую, подготовленную почву. Преподобный Серафим всецело проникается духом «Добротолюбия», и многие его наставления и советы взяты оттуда. Он осуществляет на деле весь путь умного делания и в достижениях своих превосходит многих святых. «Сей от роду нашего», — говорит о нем Божия Матерь. Преподобный Серафим — это живое откровение того совершенства, к которому может прийти земнородный. И путь его тот же, что и у древних отцов, и у наших отечественных подвижников, описанных нами в предшествующей главе, занимавшихся умным деланием.
Вот что он сам говорит о подвижническом пути: «Путь деятельной жизни
Путь умосозерцательной жизни
Но сам он был духовным наследником и о. Пахомия, и о. Назария, не бывших типичными представителями саровского духа. Их нужно отнести к тем редким единицам, понимавшим и практиковавшим внутреннее делание, которое сохранилось в глубине монашества с древних времен. Величавый же Саров воплощал в себе всецело ту суровую школу аскетического внешнего делания, которая господствовала до Паисия Величковского: уставной строгой службы и жестокой жизни, но без истинного понимания внутреннего делания.
Серафим Саровский был, может быть, самым ярким и самым совершенным представителем, как мы только что сказали, вновь возрожденного внутреннего делания; настолько ярким, что за ним как бы даже скрываются величайшие аскетические подвиги, предпринятые им, как например, 1000-дневно-нощное стояние на камне, невероятный пост и другие подвиги. (Все виды подвигов древних отцов-пустынников.) Наиболее типичное и характерное столкновение этих двух течений, старого и нового, мы видим в том непонимании и в том непризнании преподобного Серафима братией монастыря и его настоятелями, которые, несмотря на всю парадоксальность, продолжались не только при жизни Преподобного, но и по его смерти.
В Дивеевской летописи многократно упоминается о недоверчивом и неприязненном отношении к Преподобному со стороны монастырского начальства104. К нему вторгаются ночью с обысками. Такие же обыски постигают и приходящих к нему дивеевских сестер. Характерен случай (уже после смерти Преподобного), когда батюшка Серафим является в видении исцеленной им монахине Магдалине, приехавшей в Саров на богомолье. В видении он говорит ей:
— Теперь иди в Дивеев.
— Зачем же идти мне туда, там нечего делать.
Но Батюшка несколько раз повторил приказание идти в Дивеев и добавил:
— Все мое там, и я сам постоянно и более всего там пребываю.
Когда мать Магдалина проснулась, то все это передала саровскому пещернику о. Парфению, прося записать все случившееся исцеление. Он решительно отказался, говоря:
