Итак, мы видим, что тот ключ живой воды, который сохранился в глубине монашества с древних времен и почти уже совсем иссякавший, в преподобном Серафиме сливается с вешними водами возрожденного Паисием Величковским учения святых отцов о внутреннем делании и обращается в его лице в такой мощный и сильный поток, который поражает и до наших дней своим величием и державностью весь духовный мир.
Профессор протоиерей о. Георгий Флоровский в немногих словах охватывает всю неизмеримую глубину значения преподобного Серафима: «Начало прошлого века в судьбах Русской Церкви отмечено и ознаменовано каким-то внутренним и таинственным сдвигом. Об этом свидетельствует пророческий образ преподобного Серафима Саровского (1759-1833), его подвиг, его радость, его учение. Образ вновь явленной святости оставался долго неразгаданным. В этом образе так дивно смыкаются подвиги и радость, тягота молитвенной брани и райская уже светлость, предображение уже нездешнего света. Старец... с неожиданным дерзновением свидетельствует о тайнах Духа...
Преподобный Серафим еще более напоминает древних тайновидцев, преподобного Симеона больше других, с его дерзновенным призывом искать даров Духа. Преподобный Серафим был начитан в отцах... В его опыте обновляется исконная традиция взыскания Духа...
“Истинная же цель жизни нашей христианской состоит в стяжании Духа Святаго Божия”... Все другое должно быть только средством. Под елеем, которого не достало у юродивых дев евангельской притчи, преподобный Серафим разумел не добрые дела, но именно благодать Всесвятаго Духа. “Творя добродетели, девы эти, по духовному своему неразумию, полагали, что в том-то и дело лишь христианское... а до того, получена ли была ими благодать Духа Божия, достигли ли они ее, им и дела не было”108.
Так со властию противопоставляется морализму — духовность... Дух подается, но и взыскуется. Требуется подвиг, стяжание. И подаваемая благодать открывается в некоем неизреченном свете (ср. описание Мотовилова в его известной записке о преподобном Серафиме)... Преподобный Серафим внутренно принадлежит византийской традиции. И в нем она вновь становится вполне живой»109.
В своем исследовании «Духовные предки св. Григория Паламы» профессор архимандрит Киприан тоже говорит о непрерывной преемственности православной мистики: «Путь православной мистики и цель ее — стяжание Святаго Духа, а не подражание страдающему Христу и не жертвенное самоистязание. В этом совершается для него личная встреча с Параклитом и заключается им его личный завет со Святым Духом, почему ему и чуждо ожидание третьего Завета и третьего Откровения всему человечеству. Это откровение совершается на его личном пути, личным стяжанием благодати. Эта традиция нашей мистики идет от древнейших духовидцев Востока, эта линия тянется от псевдо-Дионисия через Максима Исповедника, Симеона Нового Богослова, Григория Паламу к подвижникам и мистикам наших дней, когда еще раз расцветает в лице преподобного Серафима Саровского и опытно раскрывает в его беседе с Мотовиловым то, что было драгоценным сокровищем в мистической ризнице Востока; видение обоженной полноты человеческого существа»110.
Оптина Пустынь находится в нескольких верстах от Козельска Калужской губернии. Она расположена на берегу быстрой речки Жиздры, отрезающей ее от остального мира, и окружена девственным бором. Оптинский монастырь представляет собой величественный белый кремль с четырьмя храмами, крепостными стенами и башнями.
Высокая духовная жизнь Оптиной гармонирует с ее внешней красотой. Н. В. Гоголь после посещения Оптиной описывает ее исключительную духовность и благотворное ее влияние на все с ней соприкасающееся. «Из Долбина от И. В. Киреевского Гоголь с М. А. Максимовичем съездил в соседнюю обитель Оптину. За две версты Гоголь со своим спутником вышли из экипажа и пошли пешком до самой обители. На дороге встретили они девочку с миской земляники и хотели купить у нее землянику, но девочка, видя, что они люди дорожные, не захотела взять от них денег и отдала им свои ягоды даром, отговариваясь тем, что нельзя брать с дорожных, т. е. странствующих людей. “Пустынь эта распространяет благочестие в народе”, — заметил Гоголь, удивленный этим трогательным проявлением ребенка. “И я не раз, — продолжал он, — замечал подобное влияние таких обителей”.
