Не объ этомъ ли и говорилъ Спаситель маленькому Коле, когда у детской кроватки его летали небесные Ангелы?..
— «А какой удивительный былъ этотъ ребенокъ», продолжала Вера:
«судите хотя бы по такому случаю. Въ нашемъ доме работалъ старикъ–плотникъ ворота и повредилъ себе нечаянно топоромъ палецъ. Старецъ прибежалъ на кухню, где я была въ то время, показываетъ мне свой палецъ, а кровь изъ него такъ и течетъ ручьемъ. Въ кухне былъ и Коля. Увидалъ онъ окровавленный палецъ плотника и съ громкимъ плачемъ кинулся бежать въ столовую къ иконе Пресвятой Троицы. Упалъ онъ на коленки предъ иконою и, захлебываясь отъ слезъ, сталъ молиться:
— «Пресвятая Троица, исцели пальчикъ плотнику!» На эту молитву съ плотникомъ вошли въ столовую, а Коля, не оглядываясь на насъ, весь утттедтттш въ молитву, продолжалъ со слезами твердить свое:
— «Пресвятая Троица, исцели пальчикъ плотнику!» Я пошла за лекарствомъ и за перевязкой, а плотникъ остался въ столовой. Возвращаюсь и вижу. Колюсикъ уже слазилъ въ лампадку за масломъ и масломъ отъ иконы помазываетъ рану, а старикъ–плотникъ доверчиво держитъ передъ нимъ свою пораненую руку и плачетъ отъ умилешя, приговаривая:
— «И что–жъ это за ребенокъ, что это за ребенокъ!» Я, думая, что онъ плачетъ отъ боли, говорю:
— «Чего ты, старикъ, плачешь? на войне былъ, не плакалъ, а тутъ плачешь!»
— «Вашъ», — говорить, — «ребенокъ хоть кремень и тотъ заставить плакать!»
И что–жъ вы думаете? — ведь, остановилось сразу кровотечеше, и рана зажила безъ лекарствъ, съ одной перевязки. Таковъ былъ обгцш любимецъ, мой Колюсикъ, дорогой, несравненный мой мальчикъ… Передъ Рождествомъ мой отчимъ, а его крестный, выпросилъ его у меня погостить въ свою деревню, — Коля былъ его любимецъ, и эта поездка стала для ребенка роковой: онъ тамъ заболелъ скарлатиной и умеръ. О болезни Коли я получила извеспе черезъ нарочнаго (тогда были повсеместныя забастовки, и посланной телеграммы мне не доставили) и я едва за сутки до его смерти успела застать въ живыхъ мое сокровище. Когда я съ мужемъ прiехала въ деревню къ отчиму, то Колю застала еще довольно бодренькимъ; скарлатина, казалось, прошла, и никому изъ насъ и въ голову не приходило, что уже на счету послѣдше часы ребенка. Заказали мы служить молебенъ о его выздоровлеши. Когда его служили, Коля усердно молился самъ и все просилъ давать ему целовать иконы. После молебна онъ чувствовалъ себя настолько хорошо, что священникъ не сталъ его причащать, несмотря на мою просьбу, говоря, что онъ здоровъ, и причащать его нетъ надобности. Все мы повеселели. Кое–кто закусивъ после молебна, легъ отдыхать; заснулъ и мой мужъ. Я сидела у постельки Коли, далекая отъ мысли, что уже наступаютъ последшя его минуты. Вдругъ онъ мне говоритъ:
— «Мамочка, когда я умру, вы меня обнесите вокругъ церкви»…
— «Что ты», — говорю, — «Богъ съ тобой, деточка! мы еще съ тобой, Богъ дастъ, живы будемъ».
— «И крестный скоро после меня пойдетъ за мной», — продолжалъ, не слушая моего возражешя Коля.
Потомъ, помолчалъ немного и говоритъ:
— «Мамочка, прости меня».
— «За что,» — говорю, — «простить тебя, деточка?»
— «За все, за все прости меня, мамочка!»
— «Богъ тебя простить, Колюсикъ», — отвечаю ему, — «ты меня прости: я строга бывала съ тобою».
Такъ говорю, а у самой и въ мысляхъ нетъ, что это мое последнее прощаше съ умирающимъ ребенкомъ.
— «Нетъ», — возражаете Коля, — «мне тебя не за что прощать. За все, за все благодарю тебя, миленькая моя мамочка!»
Тутъ мне чтото жутко стало; я побудила мужа.
— «Вставай», — говорю, — «Колюсикъ, кажется, умираетъ!»
— «Что ты», — отвечаете мужъ, — «ему лучше — онъ спите».
Коля ве это время лежале се закрытыми глазами. На слова мужа, оне открыле глаза и се радостной улыбкой сказале:
— «Нетъ, я не сплю — я умираю. Молитесь за меня!» И стале креститься и молиться саме:
— «Пресвятая Троица, спаси меня! Святитель Николай, Преподобный Серий, Преподобный Серафиме, молитесь за меня!.. Крестите меня! помажьте меня маслицеме! Молитесь за меня все!»
И се этими словами кончилась на земле жизнь моего дорогого, ненагляднаго мальчика: личико расцветилось улыбкой, и оне умере.
И ве первый разе ве моей жизни возмутилось мое сердце едва не до ропота. Таке было велико мое горе, что я и у постельки его, и у его гробика, не хотела и мысли допустить, чтобы Господь решился отнять у меня мое сокровище. Я просила, настойчиво просила, почти требовала, чтобы Онъ, Которому все возможно, оживилъ моего ребенка; я не могла примириться съ тѣмъ, что Господь можетъ не пожелать исполнить по моей молитвѣ. Накануне погребешя, видя, что тело моего ребенка продолжаетъ, несмотря на мои горячiя молитвы, оставаться бездыханнымъ, я, было, дошла до отчаяшя. И, вдругъ, у изголовья гробика, где я стояла въ тяжеломъ раздумьи, меня потянуло взять Евангелiе и прочитать въ немъ первое, что откроется. И открылся мне 16–й стихъ 18–й главы Евангелiя отъ Луки, и въ немъ я прочла: «… пустите детей приходить ко Мне, и не возбраняйте имъ, ибо таковыхъ есть царствiе Божiе».
