— «Когда я бываю беременна», — говорила намъ впоследствш по этому поводу Вера: «я часто причащаюсь и молюсь тому угоднику, чье имя мне хотелось бы дать будущему своему ребенку, если онъ родится его пола. На четвертый день Рождества 1905 года у меня скончался первенецъ мой, Николай, родившшся въ субботу на Пасхе 1900–го года. Когда я его носила еще подъ сердцемъ, я молилась дивному Святителю Николаю, прося его принять подъ свое покровительство моего ребенка. Родился мальчикъ и былъ названъ въ честь Святителя. Вотъ этотъ, Сержикъ, родился на первый день Рождества Христова, въ 1903–мъ году. О немъ я молилась Преподобному Серию … Съ нимъ у меня произошло много страннаго по его рождеши и, пожалуй, даже знаменательнаго. Родился онъ на 8–мъ месяце беременности. Крестины, изъ–за его крестнаго, пришлось отложить до Крещешя Господня, а обрядъ воцерковлешя пришелся на Сретеше. И съ именемъ его у меня произошло тоже нечто необычное, чего съ другими моими детьми не бывало. Молилась я о немъ Преподобному Серию, а при молитве, когда меня батюшка спросилъ, какое бы я желала дать ребенку имя, У меня мысли раздвоились, и я ответила: — «Скажу при крещеши».
А произошло это оттого, что въ томъ году состоялось прославлеше св. мощей Преподобнаго Серафима, которому я всегда очень веровала. Къ могилке его я еще девушкой ходила пешкомъ въ Саровъ изъ своего города. А тутъ еще и первое движете ребенка я почувствовала въ себе какъ разъ во время всенощной подъ 19–ое iюля. И было мне все это въ недоумете, и не знала я, какъ быть: назвать ли его Серпемъ, какъ ранее хотела, или же Серафимомъ? Стала я молиться, чтобы Господь открылъ мне Свою волю: и въ ночь подъ Крещете, когда были назначены крестины, я увидела сонъ, что, будто, я съ моимъ новорожденнымъ поехала въ Троице–Серпеву Лавру. Изъ этого я поняла, что Господу угодно дать моему мальчику имя Преподобнаго Серпя. Это меня успокоило, темъ более, что и батюшка Преподобный Серафимъ очень любилъ великаго этого Угодника Божiя, и съ его иконочкой и самъ–то былъ во гробъ свой положенъ».
Я внималъ этимъ милымъ речамъ, журчащимъ тихимъ ручейкомъ живой воды святой детской веры, и въ сердце моемъ стучались глаголы великаго обетовашя Господня святой Его Церкви:
— «И врата адова не одолеютъ ей!»
Не одолеютъ! истинно, не одолеютъ, если даже и въ такое, какъ наше, время у Церкви Божтей могутъ быть еще подобныя чада.
И опять полилась, вдохновенная речь Веры:
— «Вамъ понравился мой Сержикъ; что бы сказали вы, если бы видѣли моего покойнаго Колю! Тотъ еще и на землѣ былъ уже небожитель… Уложила я какъ–то разъ Колюсика своего спать вмѣстѣ съ прочими дѣтишками. Было около восьми часовъ вечера. Слышу зоветъ онъ меня изъ спальни.
— «Что тебе, дѣточка?» — спрашиваю.
А онъ сидитъ въ своей кроваткѣ и восторженно мнѣ шепчетъ:
— «Мамочка моя, мамочка! посмотрика, сколько тутъ Ангеловъ летаетъ».
— «Что ты», — говорю, — «Колюсикъ! гдѣ ты ихъ видишь?»
А у самой сердце такъ ходуномъ и ходить.
— «Да, всюду», — шепчетъ, — «мамочка; они кругомъ летаютъ… Они мнѣ сейчасъ головку помазали. Пощупай мою головку — видишь, она помазана!»
Я ощупала головку: темечко мокрое, а вся головка сухая. Подумала, не бредить ли ребенокъ; нѣтъ! — жару нѣтъ, глазенки спокойные, радостные, но не лихорадочные: здоровенькш, веселехоныай, улыбается… Попробовала головки другихъ дѣтей — у всЬхъ сухоныая; и спятъ себе детки, не просыпаются. А онъ мне говорить:
— «Да какъ же ты, мамочка, не видишь Ангеловъ? ихъ тутъ такъ много … У меня, мамочка, и Спаситель сидѣлъ на постельке и говорилъ со мною»…
О чемъ говорилъ Господь ребенку, я не знаю. Или я не слыхалъ ничего объ этомъ отъ рабы Божiей Веры, или слышалъ, да не удержалъ въ памяти: немудренно было захлебнуться въ этомъ потоке нахлынувщей на насъ живой веры, чудесъ ея, нарушившихъ, казалось, грань между земнымъ и небесны мъ…
— «Колюсикъ и смерть свою мне предсказалъ», — продолжала Вера, радуясь, что можетъ излить свое сердце людямъ> внимающимъ ей открытой душой. «Умеръ онъ на четвертый день Рождества Христова, а о своей смерти сказалъ мне въ Сентябре. Подошелъ ко мне какъ–то разъ мой мальчикъ да и говорить ни съ того, ни съ сего:
— «Мамочка! я скоро отъ васъ уйду».
— «Куда», спрашиваю, «деточка?»
— «Къ Богу».
— «Какъ же это будетъ? кто тебе сказалъ объ этомъ?»
— «Я умру, мамочка!» — сказалъ онъ, ласкаясь ко мне, — «только вы, пожалуйста, не плачьте: я буду съ Ангелами, и мне тамъ очень хорошо будетъ».
Сердце мое упало, но я сейчасъ же себя успокоила: можно ли, молъ, придавать такое значеше словамъ ребенка?!. Но, нѣтъ! прошло немного времени, мой Колюсикъ опять, среди игры, ни съ того ни съ сего, подходить, смотрю, ко мне и опять заводитъ речь о своей смерти, уговаривая меня не плакать, когда онъ умретъ…
— «Мне тамъ будетъ такъ хорошо, такъ хорошо, Дорогая моя мамочка!» — все твердилъ, утешая меня, мой мальчикъ. И сколько я ни спрашивала его, откуда у него таю я мысли, и кто ему сказалъ объ этомъ, онъ мне ответа не далъ, какъ–то особенно искусно уклоняясь отъ этихъ вопросовъ…
