Для меня эти слова были отвѣтомъ на мою скорбь Самого Спасителя, и они мгновенно смирили мое сердце: я покорилась Божiей воле.
При погребеши тела Колюсика исполнилось его слово: у церкви намело болыше сугробы снега, и чтобы гробикъ пронести на паперть его надо было обнести кругомъ всей церкви. Это было мне и въ знамеше и въ радость. Но когда моего мальчика закопали въ мерзлую землю, и на его могилку легъ холодный покровъ суровой зимы, тогда вновь великой тоской затосковало мое сердце, и вновь я стала вымаливать у Господа своего сына, не зная покоя душе своей ни днемъ, ни ночью, все выпрашивая отдать мне мое утешете. Къ сороковому дню я готовилась быть причастницей Святыхъ Таинъ и тутъ, въ безумш своемъ, дошла до того, что стала требовать отъ Бога чуда воскрешешя. И — вотъ, на самый сороковой день я увидела своего Колю во сне, какъ живого. Пришелъ онъ ко мне светленькит и радостный, озаренный какимъ–то аяшемъ и три раза сказалъ мне:
— «Мамочка, нельзя! Мамочка, нельзя! Мамочка, нельзя!»
— «Отчего нельзя?» — воскликнула я съ отчаяшемъ.
— «Не надо этого, не проси этого, мамочка!»
— «Да почему же?»
— «Ахъ, мамочка!» — отвѣтилъ мне Коля: «ты бы и сама не подумала просить объ этомъ, если бы только знала, какъ хорошо мне тамъ, у Бога. Тамъ лучше, тамъ несравненно лучше, дорогая моя мамочка!»
Я проснулась, и съ этого сна все горе мое, какъ рукой сняло.
Прошло три месяца, — исполнилось и второе слово моего Коли: за нимъ въ обители Царя Небеснаго слѣдомъ ушелъ къ Богу и его крестный».
Много мне разсказывала дивнаго изъ своей жизни раба Божiя Вера, но не все поведать можно даже и своимъ запискамъ: живы еще люди, которыхъ можетъ задеть мое слово… Въ молчанш еще никто не раскаивался: помолчимъ на этотъ разъ лучше!..
Пошелъ я провожать Веру съ ея Сержикомъ черезъ нашъ садъ по направлешю къ монастырской больнице. Это было въ день ихъ отъезда изъ Оптиной. Смотрю: идетъ къ намъ навстречу одинъ изъ наиболее почетныхъ нашихъ старцевъ, отецъ А., живущш на покое въ больнице. Полошли мы подъ его благословеше; протянулъ и Сержикъ свои рученки…
— «Благослови», — говорить, — «батюшка!».
А тотъ самъ взялъ да низехонько, касаясь старческой своей рукой земли, и поклонился въ поясъ Сержику…
— «Нетъ». возразилъ старецъ, — «ты самъ сперва — благослови!»
И къ общему удивлешю, ребенокъ началъ складывать свою ручку въ именословное перстосложеше и iерейскимъ благословешемъ благословилъ старца.
Что–то выйдетъ изъ этого мальчика?
***
Такимъ вопросомъ заканчиваетъ Сергей Александровичъ Нилусъ свою запись 1909 года. И вотъ, спустя полвека, на этотъ вопросъ судилъ Господь явиться ответу. Узнавъ, что составляется книга объ Оптиной, одна истинная раба Божья, прислала свидетельство своей веры и этимъ снова пролила светъ о «невидимой» Руси нашей, находящейся подъ видимымъ игомъ безбожья. По своему складу души, уже покойная, Наталiя Владимiровна Урусова, была глубоко верующей, цельной и любящей натурой, настоящей хриспанкой; матерью сыновей мучениковъ. Ее повесть написана кровью. Господи благослови.
Когда мои сыновья были въ 1937 г. арестованы и по сообщешю Г.П.У. были высланы на 10 летъ безъ права перегшски, то о моемъ материнскомъ горе и говорить нечего. Много, много горькихъ слезъ пролила, но ни единой даже мимолетной мыслью не роптала, а искала только утешешя въ Церкви, а оно могло быть только въ катакомбной Церкви, которую я везде искала, и милостью Божiей всегда находила очень скоро; к горе свое изливала истиннымъ — Богу угоднымъ священникамъ, которые тамъ совершали тайныя Богослужешя. Такъ было, когда после ареста сыновей, я изъ Сибири уехала въ Москву. Сестра моя, которая къ ужасу моему признавала советскую церковь, не была арестована, несмотря на то, что была фрейлиной. Она мне указала на одну бывшую нашу подругу детства, съ которой она расходилась въ вопросахъ Церкви, т. к. та принимала горячее участте въ тайныхъ Богослужешяхъ. Меня встретила эта дама и другте члены этой тайной святой Церкви съ распростертыми объяттями. Жить въ Москве я не имела права, и поселилась за 100 верстъ въ городе Можайске…
