Солнце по весеннему греетъ и заливаетъ веселыми лучами нашъ садикъ и чудный Оптинскш боръ, съ востока и юга подступившш почти вплотную къ нашему уединешю. Я вышелъ на террасу и чуть не задохнулся отъ наплыва радостно благодарныхъ чувствъ къ Богу, отъ той благодати и красоты, которыми безъ числа и безъ меры одарилъ насъ Господь, поселивъ насъ въ этомъ раю монашескомъ. Что за миръ, что за безмятежте нашего здесь отшельничества; что за несравненное великолете окружающей насъ почти девственной природы! Ведь, соснамъ нашимъ, величаво склоняющимъ къ намъ свои пышнозеленыя могучiя вершины, не по полтысячи ли летъ будетъ? Не помнять ли некоторыя изъ нихъ техъ лютыхъ дней, когда злые татарове шли на Козельскь, подъ стенами и бойницами котораго грозный ихъ Батый задержанъ былъ на цельгя семь недель доблестью отцовъ теперешнихъ соседей Оптинскихъ?.. И стою я, смотрю на всю эту радость, дышу и не надышусь, не налюбуюсь, не нарадуюсь…
«И вспомнилъ iаковъ, — слышу я за спиной своей знакомый голосъ: что изъ страны своей онъ вышелъ и перешелъ черезъ iорданъ только съ однимъ посохомъ, и вотъ — передъ нимъ его два стана. И сказалъ въ умилеши iаковъ Богу: Господи, какъ же я малъ предъ Тобою».
Я обернулся, уже зная, что это онъ, другъ нашъ. И заплакало тутъ мое окаянное и грешное сердце умиленными слезами къ Богу отцовъ моихъ.
— «Господи, какъ же я малъ предъ Тобою!»
А мой батюшка, смотрю, стоить тутъ же рядомъ со мной и радуется.
— «Любуюсь я», — говорить, — «на ваше обгцежитте, батюшка баринъ, и дивуюсь, какъ это вы благоразумно изволили поступить, что не пренебрегли нашей худостью».
«Нетъ, не такъ», — возразилъ я, — «это не мы, а обитель ваша святая не пренебрегла нами, нашимъ, какъ вы его называете, обгцежитiемъ».
Онъ, какъ будто не слыхалъ моего возражешя, вдругъ улыбнувшись своей тонкой улыбкой, обратился ко мне съ такимъ вопросомъ:
— «А известно ли вамъ, сколько отъ сотворешя мiра и до нынешняго дня было истинныхъ обгцежитш?
Я сталъ соображать.
— Вы лучше не трудитесь думать, я самъ вамъ отвечу — три!»
— «Каюя?»
— «Первое — въ Эдеме, второе — въ хриспанской обгцине во дни апостольоае, а третье»…
Онъ прюстановился… «А третье — въ Оптиной при нашихъ великихъ старцахъ».
Я вздумалъ возразить: — «А Ноевъ ковчегъ–то?»
— «Ну», — засмеялся онъ, — «какое же это обгцежитте? Сто летъ звалъ Ной къ себе людей, а пришли одни скоты. Какое же это обгцежитте?!»
Сегодня, точно подарокъ къ церковному новому году, батюшка нашъ преподнесъ намъ новый камень самоцветный изъ неисчерпаемаго ларца, где хранятся драгоценньгя сокровища его памяти.
— «Вотъ у насъ въ моемъ детстве тоже было нечто вроде Ноева ковчега, только людишечки мы были маленьые, и ковчежекъ намъ былъ по росту, тоже малюсенькш: маменька, я — ползунокъ, да котикъ нашъ сЬренькш. Ахъ, скажу я вамъ, какой расчудесный былъ у насъ этотъ котикъ!… Послушайте–ка, что я вамъ про него и про себя разскажу!
— «Я былъ еще совсемъ маленькимъ ребенкомъ», такъ началъ свое повѣствоваше о. Нектарш: «такимъ маленькимъ, что не столько ходилъ, сколько елозилъ по полу, а больше сиживалъ на своемъ седалище, хотя кое–какъ уже могъ говорить и выражать свои мысли. Былъ я ребенокъ кроткш, въ достаточной мѣрѣ послушливый, такъ что матери моей рѣдко приходилось меня наказывать. Помню, что на ту пору мы съ маменькой жили еще только вдвоемъ, и кота у насъ не было. И вотъ, въ одно прекрасное время мать обзавелась котенкомъ для нашего скромнаго хозяйства. Удивительно прекрасный былъ этотъ кругленькш и веселеныай котикъ, и мы съ нимъ быстро сдружились такъ, что, можно сказать, стали неразлучны. Елозiю ли я по полу, — онъ ужъ тутъ, какъ тутъ и объ меня трется, выгибая свою спинку; сижу ли я за миской съ приготовленной для меня пищей, — онъ приспособится сесть со мной рядышкомъ, ждетъ своей порцш отъ моихъ щедротъ; а сяду, — онъ лѣзетъ ко мнѣ на колѣни и тянется мордочкой къ моему лицу, норовя, чтобы я его погладилъ. И я глажу его по шелковистой шерсткѣ своей рученкой, а онъ себе уляжется на моихъ колѣнкахъ, зажмуритъ глазки и тихо поетъ–мурлычетъ свою пѣсенку …
Долго длилась между нами дружба, пока едва не омрачилась такимъ собьтемъ, о которомъ даже и теперь жутко вспомнить.
Место мое, у котораго я обыкновенно сиживалъ, помещалось у стола, где, бывало, шитьемъ занималась маменька, а около моего седалища, на стенке была прибита подушечка, куда маменька вкалывала свои иголки и булавки. На меня былъ наложенъ, конечно, запреть касаться ихъ подъ какимъ бы то ни было предлогомъ, а тѣмъ паче вынимать ихъ изъ подушки, и я запрету этому подчинялся безпрекословно.
