Тогда оно сохранило глазъ котенку, а много летъ спустя и самому сыну… И подумайте, — добавилъ къ своей повести о. Нектарш, что после этого случая рукояти у черпака наполовину срезали, хотя я никому и не жаловался: видно всему этому надо было быть, чтобы напомнить моему недостоинству, какъ все въ жизни нашей отъ колыбели и до могилы находится у Бога на самомъ строгомъ отчете».
(25–го поня 19…)
На этихъ дняхъ наши аввы — о. архимандритъ и о. игуменъ уезжаютъ въ Троице–Сергтеву Лавру на монашескш съездъ.
Виделся сегодня съ о. Нектарiемъ.
— Каковы, — спрашиваю, — мысли ваши о предстоящемъ монашескомъ съезде?
— Мои мысли? — переспросилъ онъ меня съ улыбкой, — каюя мысли у человѣка, который утромъ скорбенъ, а къ вечеру унылъ? Вы, батюшка баринъ, сто книгъ прочли: вамъ, стало быть, и книги въ руки.
Мнѣ было знакомо это присловiе о. Нектарiя, и потому я не отчаялся добиться отъ него отвѣта, хотя бы и притчей, любимой формой его мудрой рѣчи. Я не ошибся.
— Помните вы свое дѣтство? — спросилъ онъ меня, когда я сталъ настаивать на отвѣтѣ.
— Какъ не помнить, — помню.
— Вотъ и я, говоритъ: тоже помню. Набегаемся мы, бывало, ребятенки, наиграемся; вотъ, и присядемъ, или приляжемъ гдѣ–нибудь тамъ, въ укромномъ мѣстечкѣ, на вольномъ воздухѣ, да и давай смотрѣть на Божiе небушко. А по небу–то, глядишь, плывутъ–бегуть легктя облачка, бегутъ — другъ дружку догоняютъ. Куда, задумаешься, бывало, путь они свой держатъ по голубой необъятной дали?.. Эхъ, хорошо было бы на облачкахъ этихъ прокатиться!..
— Высоко дюже — нельзя! — со вздохомъ рѣшаетъ кампашя: — не взберешься… А, хорошо бы!
И, вотъ, среди насъ выискивается одинъ, наиболее смышленный: — Эхва, говоритъ: ужъ и раскисли! Какъ такъ нельзя? Здесь нельзя — надъ нами высоко, а тамъ, — показываетъ на горизонте, — тамъ рукой ихъ достать можно. Бегимъ скореича туда, взлеземъ, да и покатимъ!
И видимъ все мы, что «смышленый» нашъ говоритъ дело, да къ тому же онъ и ко ново дъ нашъ: ну, что–жъ? — Бежимъ! И ужъ готова отъ словъ къ делу перейти стайка неоперившихся птенцовъ–затѣйниковъ, да вспомнишь про оврагъ, черезъ который бежать надобно, а въ овраге, небось, разбойники, — про домъ свой вспомнишь, — а въ доме у кого отецъ, у кого мать, да бабушка: еще вспорютъ чего добраго!.. Вспомнишь, да и махнешь рукой на свою затею: чемъ по небу–то летать, давайте–ка лучше по земле еще побегаемъ!
Сказалъ батюшка свою притчу и улыбнулся своей загадочной улыбкой: понимай, молъ, какъ знаешь!
Я не удовлетворился такимъ отвѣтомъ.
«Вы мне», говорю, «батюшка, скажите прямее: неужели толку не выйдетъ изъ съезда?»
— Осердится на нихъ Преподобный Серий, — отвѣтилъ о. Нектарш.
— На кого — на нихъ?
— Да на нашихъ, что туда ѣдутъ. Чего «собираться скопомъ?» Ведь это запрещено монашескимъ уставомъ. Монашескш уставъ данъ Ангеломъ: не людямъ же его менять–стать, да дополнять своими измышлешями… Плакать надо, да каяться у себя въ келлш наедине съ Богомъ, а не на позоръ собираться.
— Какъ на позоръ? Что вы говорите, батюшка?
— На позоръ — на публику, значитъ, на видъ всемъ, кому не лень смеяться надъ монахомъ, забывшимъ, что есть монахъ… KaKie тамъ могутъ быть вопросы? Все дано, все определено первыми учредителями монашескаго житiя. Выше богоносныхъ отцовъ пустынныхъ кто можетъ быть?.. Каяться нужно, да въ келлш сидеть и носу не высовывать — вотъ что одно и нужно!
— Что бы, — говорю, — вамъ сказать все это аввамъ?
— А вы, — вместо ответа сказалъ мне батюшка, — не поскучаете ли еще послушать сказочку?
И батюшка продолжалъ:
Жилъ былъ на свете одинъ вельможа. Богатъ онъ былъ и знатенъ, и было у него много всякихъ друзей, ловившихъ каждое его слово и всячески ему угождавшихъ. А вельможа тотъ былъ характера крутенькаго и любилъ, чтобы ему все подчинялись… Вотъ, какъ–то разъ на охоте съ друзьями, отошелъ къ сторонке тотъ вельможа, да въ виду всехъ взялъ и легъ на землю, приникъ къ ней однимъ ухомъ, послушалъ, повернулся на другой бокъ, другимъ ухомъ послушалъ, да и кричитъ своимъ приспешникамъ:
— Идитека все сюда! Те подбежали.
— Лягьте — слушайте! Легли, слушаютъ.
— Слышите? Земля трещитъ: грибы лезутъ. И все закричали въ одинъ гол ось:
— Слышимъ! Слышимъ!
Только одинъ изъ друзей всталъ съ земли молча.
— Чего же ты молчишь? — спрашиваетъ вельможа: — или не слышишь?
— Нетъ, — отвечаетъ, — не слышу. И сказалъ вельможа:
— Э, братецъ, ты, видно тово — туговатъ на ухо! И все засмеялись надъ нимъ и съ хохотомъ подхватили слова вельможи:
— Да онъ не только туговатъ: онъ просто на просто глухой!
Сказалъ свою сказочку батюшка и замолкъ.
— И все тутъ? — спрашиваю.
— Все. Чего же вамъ больше?
И то правда: чего же мне больше? (Какое днвное прозреше и поучеше заключаются въ этомъ сказаши: какъ не вспомнить исходъ вышеизложенной «Оптинской смуты»? Не «осердился» ли преп. Серый?)
Продолжаю свою мысленную брань съ порокомъ куренья, но пока все еще безуспѣшно. А бросать это скверное и глупое занятте надо: оно чувствительно для меня разрушаетъ здоровье — даръ Божш, и это уже грѣхъ.
