Приснопамятный старецъ батюшка Амвросш, какъ–то разъ услыхалъ отъ одной своей духовной дочери признаше:
— «Батюшка! я курю, и это меня мучитъ».
— «Ну», отвѣтилъ ей старецъ: «это беда невелика, коли можешь бросить».
— «Въ томъ–то», — говоритъ, «и горе, что бросить не могу!».
— «Тогда это грѣхъ», — сказалъ старецъ: «и въ немъ надо каяться, и надо отъ него отстать».
Надо отстать и мнѣ; но какъ это сделать? Утешаюсь словами нашихъ старцевъ, обещавшихъ мне освобождеше отъ этого греха, «когда придетъ время».
Покойный доброхотъ Оптиной Пустыни и духовный другъ ея великихъ старцевъ, архтеппскоп ь Калужскш Григорш, не переносилъ этого порока въ духовенстве, но къ курящимъ мiрскимъ и даже своимъ семинаристамъ, пока они не вступали въ составъ клира, относился снисходительно. Отъ ставленниковъ же, готовящихся къ рукоположешю, онъ категорически требовалъ оставлешя этой скверной привычки, и курилыциковъ не рукополагалъ.
Объ этомъ мне сообщилъ другъ нашъ, о. Нектарш, которому я не разъ жаловался на свою слабость.
— «Ведь вы», утешалъ онъ меня, «батюшка–баринъ, мiрскте: что съ васъ взять? А вотъ»…
И онъ мне разсказалъ следующее:
— «Во дни архiепископа Григорiя, мужа духоноснаго и монахолюбиваго, былъ такой случай: одинъ калужскш семинаристъ, кончавшш курсъ первымъ студентомъ и по своимъ выдающимся даровашямъ лично известный владыке, долженъ былъ готовиться къ посвягцешю на одно изъ лучшихъ месть епархш. Явился онъ къ архiепископу за благословешемъ и указашемъ срока посвящешя. Тотъ принялъ его отменно ласково, милостиво съ нимъ беседовалъ и, обласкавъ отечески, отпустилъ, указавъ день посвящешя. Отпуская отъ себя ставленника, онъ, однако, не преминулъ спросить:
— «А что ты, брате, куревомъ–то занимаешься, или нЬть?»
— «Нетъ, высокопреосвягценнѣйшш владыка, — ответилъ ставленникъ, — я этимъ дѣломъ не занимаюсь».
— «Ну, и добре», радостно воскликнулъ владыка, — «вотъ молодецъ ты у меня!… Ну–ну, готовься, и да благословить тебя Господь!»
Ставленнике армерею, по обычаю, — въ ноги; сюртукъ распахнулся, изъза пазухи такъ и посыпались на полъ одна за другой папиросы.
Владыка вспыхнулъ отъ негодовашя.
— «Кто тянулъ тебя за языкъ лгать мне?» — воскликнулъ онъ въ великомъ гневе: «Кому солгалъ? Когда солгалъ? Готовясь служить Богу въ преподобш и правде?… Ступай вонь! Нетъ тебе места и не будетъ»…
— «Съ темъ и прогналъ лгуна съ глазъ своихъ долой… Такъ–то, батюшка–баринъ, добавилъ о. Нектарш, глядя на меня своимъ всегда смеющимся добротой и лаской взглядомъ — «а вамъ чего унывать, что не аеонскимъ ладаномъ изъ устъ вашихъ пахнетъ? — Предъ кемъ вы обязаны?… А знаете что? — воскликнулъ онъ, и лицо его расцветилось милой улыбкой! «вы не поверите! — я, ведь, и самъ едва не записался въ курильщики. Было это еще въ ребячестве моемъ, когда я дома жилъ самъ–другъ съ маменькой… Насъ, ведь, съ маменькой двое только и было на свете, да еще котъ жилъ съ нами… Мы низкаго звашя были и притомъ бедные: кому нужны тагае–то? Такъ, вотъ–съ, не уследила какъ–то за мной маменька, а я возьми, да и позаимствуйся отъ одного–то изъ богатенькихъ сверстниковъ табачкомъ. А у техъ табачекъ былъ безъ переводу, и они имъ охотно, бывало, угощаютъ всехъ желающихъ. Скрутятъ себе вертушку, подымятъ, подымятъ, да мне въ ротъ и сунутъ: «на — покури!» — Ну, за ними задымишь и самъ. Первый разъ попробовалъ: голова закружилась, а, все–таки, понравилось. Окурокъ за окуркомъ — и сталъ я уже привыкать къ баловству этому: началъ попрошайничать, а тамъ и занимать сталъ въ долгъ, надеясь какъ–нибудь выплатить… А чемъ было выплачивать–то, когда сама мать перебивалась, что называется, съ хлеба на квасъ, да и хлеба–то не всегда вдоволь было… И, вотъ, стала маменька за мной примечать, что отъ меня, какъ будто, табачкомъ припахиваетъ …
— «Ты, что это, Коля (меня въ мiру Николаемъ звали), никакъ курить сталъ поваживаться?» — нетъ–нетъ, да и спросить меня матушка.
— «Что вы», — говорю, «маменька? — и не думаю!» А самъ скорей къ сторонке, будто по делу. Сошло такъ разъ, другой, а тамъ и попался: не успелъ я разъ какъ–то тайкомъ заемнымъ табачкомъ затянуться, а маменька шасть! тутъ какъ тутъ:
— «Ты сейчасъ курилъ?» — спрашиваетъ.
Я опять: «Нетъ, маменька!»
А где тамъ — нетъ? — отъ меня чуть не за версту разить — табачищемъ … Ни слова маменька тутъ не сказала, но такимъ на меня взглянула скорбнымъ взглядоме, что можно сказать, всю душу во мне перевернула. Отошла она отъ меня куда–то по хозяйству, а я забрался въ укромный уголокъ и сталъ неутешно плакать, что огорчилъ маменьку, мало — огорчилъ, обманулъ и солгалъ вдобавокъ. Не могу выразить, какъ было то мне больно!.. Прошелъ день, настала ночь, мне и сонь на умъ нейдетъ: лежу въ своей кроватке и все хлюпаю (орловскш говоръ), лежу и хлюпаю… Маменька услыхала.
— «Ты что это, Коля? — никакъ плачешь?»
— «Нетъ, маменька».
— «Чего–жъ ты не спишь?»
И съ этими словами матушка встала, засветила огонюшка и подошла ко мне; и у меня все лицо отъ слезъ мокрое и подушка мокрехонька …
