женщин, всех праведных слов, убаюканная усталостью, долгой
дорогой и чрезмерной верой в любовь своего мужа; пусть все
ее противостояние человечеству строится на отсутствии чувст-
ва, отсутствие действия в самой Альбертине – это пружина,
накрученная вокруг супруга, безвременность которой — после
всех слов — не подлежит для Альбертины сомнению и дискус-
61
Илья Данишевский
сии… Большое Приключение теряет в эмоциях и умирает, что-
бы вернуть Альбертину домой, где она будет писать свою кни-
гу, спускаться в подвал, ощущать тяжесть в мышцах и медлен-
но умирать; в то место, где она не допускает перемены… Боль-
шое Приключение погасло, как гаснет свет, столь же бессмыс-
ленное, как свет, столь же стремительное и не оставляющее
заметного следа. Альбертина принимает горячий душ, надевает
платье, ее холодные мысли хрустят каблуками по паркету.
Альбертина, в отличие от Артюра Рембо, не верит, что лю-
бовь можно придумать заново.
62
Нежность к мертвым
3. Голод Ингеборг
В своей маленькой комнате (остальные были сданы семье,
умершей четыре года назад; трупы, возможно, все еще там, или
хотя бы грязные отпечатки их) Ингеборг принюхивается к
ходу времени. Позади, в пору юного солнца, время пахло зеле-
новатыми оттенками, печеньем, часто мылом; в пору более
взрослой Ингеборг, когда она впервые стала самостоятельно
вкалывать в волосы гребень и три невидимки, время изменило
свой запах. Сегодня время пахнет табаком, потому что Инге-
борг неустанно курит, словно пытается скурить оставшееся ей
нескончаемое и ненужное время, почему-то отнятое в пользу
Ингеборг у тех, кто нуждается в его минутах. Смерть оттяну-
лась от нее в пользу каких-то других, тогда как Ингеборг не
может понять, на кой ей монотонность, разорванная минутами
приема еды, испражнениями и гигиеной; на что сегменты раз-
мышлений о теле; на что часы, когда ночной сумрак похож на
пальцы, и его фаланги почесывают окна спальни. Смерть — это
дудка, звук которой впервые и истинно нарушает тишину тех,
для кого жизнь — это тишина.
Сегодня на Ингеборг черное шелковое белье с узкой поло-
сой ткани, что врезается меж ягодиц, немного оттопыренная
спереди, потому что Ингеборг давно не брила неприкасаемую
часть; на ней пояс и похожие на паутину и сеточку морщин
чулки; эти чулки плотно облегают сорокалетние ноги; на сло-
женных коленях – «Песок из урн» Пауля Целана, книга лежит
мертвой и пересекает ту границу, где черная юбка перетекает в
серость чулок, где коленная чашечка похожа на гору Сион, где
ее выпуклости, скопления кожи, вздувшихся и напряженных
вен… книга лежит лишь затем, чтобы отвлечь внимание Инге-
борг от бедствий физического тела, варикозных символов, кро-
вавой цикличности, потасканности и засухи. На ней черный
лиф, а поверх пиджачок того же цвета с гулко открытой шеей,
подставленной поцелую, смерть ее дудка, подставленной возду-
ху, пальцам сумрака или пальцам самой Ингеборг, когда в
пылу какой-либо фантазии она поднимает эти пальцы от Цела-
на к шее, чтобы коснуться ее так, как касаются шеи любовни-
63
Илья Данишевский
цы: это происходит, когда Ингеборг удается покинуть свое тело
сквозь коленную чашечку, увидеть себя со стороны и любо-
ваться собой со стороны, воздыхать по себе. Каждый день Ин-
геборг одевается, чтобы быть желанной той другой Ингеборг,
той таинственной Ингеборг, которая, якобы, живет в Вене (в
венах коленной чашечки); далекая Ингеборг – ее любовница
по переписке, лишь изредка приезжающая в Город по каким-
либо делам. Та, другая, спала со многими женщинами, она
знавала бордели, и ЭТА Ингеборг испытывает страшную рев-
ность, ежедневно думая, где ТА, с кем и где она, эта другая,
темная и импульсивная Ингеборг. Она обращается, чтобы раз-
веять этот страх, к тому дню, когда они вдвоем, – как паучиха
о двух телах, как две сестры, вылупившиеся из одного паучьего
яйца, спаянные лапками, по воле случайности сросшиеся от
рождения коленными чашечками, – совратили солдатика. Его
комплекцию можно было назвать крупной, девственный, с
пульсами крови, как дудка, как крики, как детство, как смерть;
наверное, в регулярной армии он часто подвергался оправдан-
ной травле. Ингеборг не испытали к нему жалости, но вырази-
ли жалость, проведя передними лапками по его груди, чтобы
аорта его крикнула, спела дудкой, выстрелила вперед сквозь
шею навстречу женщине, оттопырилась; они говорили ему
теплые слова, будто выкраденные из чьих-то писем, откуда-то
возникли неизвестные клятвы, которые влюбленный мог пи-
сать возлюбленной, бросать их бутылочными письмами в море,
и Ингеборг, mater tenebrarum, своровали их и подарили солда-
тику; и тот, конечно, пошел на их зов.
Она спела ему приворот, и мужчина пошел к ней, поло-
жил ладонь, взмокшую, страшную (если задуматься, если ут-
вердиться в предмете, любой предмет будет средоточием ужаса,
