ностоянию, находящийся в обозримой близости к миру смертных.
Считается, что земля здесь так переменчива, что ежедневно меняет
свои очертания. Это — прямолинейная метафора приближения Луно-
стояния, точки Конца, выключения жизни Великого Прокаженного —
возвышенной Ночи Брахмы и смерти искусства.
14 Мистический город памяти, «открытый» известным «путешест-
венником на край ночи» Марселем Прустом. Известно, что Джеффи
Невенмейер, вдохновляясь Комбре, создал серию музыкальных таба-
керок. Одну из них Джекоб Блём дарил каждой из своих женщин —
обычно, на Рождество, это наиболее логично. Сердце Безумного Коро-
ля псевдочувствует штампами. Обычно, именно эта музыкальная
шкатулка со стеклянным городом Комбре — становилась средоточием
женского гештальта, началом истории их гибели. Остальные шкатулки
находятся в частной коллекции мистера Бомонда — в Цюрихе или
Братиславе.
119
Илья Данишевский
мация, вся прочая атрибуция портит замысел. Только тишине
подвластна правда Древа Смерти. Мертвые не шумят – в этом
вся истина. Никто не готов был услышать то, что я знаю. И
когда я замолчала — мир живых перестал существовать для
меня.
Теперь я молча сдаю квартиры. Я продаю их желающим
найти временное прибежище. Я продаю мебель. Я сдаю в арен-
ду смерть, похоронила мать, по пятницам поднимаюсь на чер-
дак, чтобы любоваться Тоддрасилем. Его ствол — это дневник
нескончаемой некростенции. Его тело — похоже на тело Эври-
дики, очком сидящей на подземном царстве. Оно шелестит
множеством лап, оно бархатится страшными сегментами плоти
насекомых. Оно растет сквозь бесчисленные пространства
мертвых. Их называют Бардо, ад и Шеол. Много всего приду-
мано на этот счет, но художества бесполезны.
Одиночество — это заточенность гения в собственный за-
мысел. Остается разглядывать поддельные туфли своих квар-
тирантов, читать ожесточенные дискуссии по выходу нового
бестселлера, посещать морги и смотреть, как прекрасно смерть
точит свои шедевры. Нам много чего остается, Мария: верти-
кальный солярий, педикюр по средам, страшные сны каждое
воскресенье. В конце концов, гениальные картины остаются в
наших головах. Мы умираем — заполненными. Мы перестаем
шуметь. Мертвые никогда не шумят, – вот что говорила моя
мать. И она оказалось права. Мертвые тихо смотрят, как шеве-
лится Древо Смерти. Вот и все, Мария. Вот и все. Вот и все, не
так ли?
P.S.
1) Жерико долго разглядывал трупы, чтобы воссоздать
пластичность их мускульной системы на своих полотнах. Моя
комната — это ход его мысли, ход его смерти. Старые часы
громко поют для меня. Комната, в которой нет ничего — это
моя комната. Место ссылки. И место ожидания смерти.
120
Нежность к мертвым
2) Колокольня Верхрист поднимает свою голову высоко
над Зеленым Раджем, ее плач является любимым блюдом ма-
тери стаи — Кармиллы15.
3) Колокол в соборе Комбре — вылит из бронзы и крови, и
своим плачем хочет заняться любовью с Колокольней Вер-
христ.
4) Свадьба Бархатного Короля — это пылающая лестница.
Это огонь, облизывающий ступени. Это наш первый мальчик —
ставший мужчиной — идущий по горящей лестнице. Ему не
больно от пламени. Пламя пляшет по шнуркам на его ботин-
ках. Он поднимается вверх — туда, где нет ничего, только снова
и снова — горящая лестница. Художник шаг за шагом преодо-
левает одно и то же пространство.
Вот и все, Мария, ничего больше. Рано или поздно — тыся-
ча усилий — толстое тело Эвридики соскальзывает обратно в
сливное отверстие.
15 Кармилла считается матерью ночных ведьм и паранойи. Ее
страсть к безграничным интеллектуальным накоплениям погрузила
Зеленый Радж в марево тревожности и разврата. Угодья Кармиллы
выстроены вокруг колокольни Верхрист, колокол которой насылает
безумия и скорбь, пытаясь достать своим шумом и яростью стен горо-
да Комбре.
121
Нежность к мертвым
Акт II.
Древо Клифот
Разомкнутый адресат и вдовами
пенящийся берег Рейна – вот от кого
я зачал – ту печаль|третий глаз,
обращенный в слепую зону
тот тотентанц и зельбцерштёрунг
тех детей и ту красоту – самоколесованных
посреди воздуха
Мейфлауэр рваные мачты протоки извилины дельты —
состоящие из моей любви, составляющие мою любовь —
седьмой, восьмой и девятый
вал, безразличие, старость, майская ночь —
...где вся красота спит
в разуме омута в памяти и разумкнутости
шумит имя мое из чужого рта,
как обращение развращающего к развращенному
мой бляйбен мой фон дер – моя неприкаянность
Лотта из гесперид нити трахей в своих пальцах —
в пользу Атропос
Швейные фабрики вдовы штопают вновь
исходящие Рейном внутренности моих рук
полости четырех – моих истонченных камер
там у подножия меня
то есть там, где вода спит
и свивается в вечные кольца
бензола прозака шиллера беркенау кадавров в моем
тотенкляге
в моем дисперсивном завтра
вдовы штопают ночь
на месте выгнившего третьего глаза
123
Илья Данишевский
1. До крика петуха…
