жена позвала его, и нам стоило с чего-то начать, но мы не на-
чинали, потому что признаться в чем-то сложнее, чем трахать
труп или обратить живого человека в труп, я был полностью в
сфере его запаха, а он моего, мы корчились и оскорбляли друг
друга, но оставались в одной постели, объясняя этой летней
духотой, что жара, как сфинктерная мышца обхватила наши
шеи, и мы слишком безразличны друг к другу, чтобы разомк-
нуться и разойтись в разные постели. Я жил в четырехкомнат-
ном гробу, а сейчас он лежал на моей подушке, но прошло уже
столько лет, что нам молчать было более прилично, чем гово-
рить; быть с кем-то на одной подушке совсем не стыдно, если
ты притворяешься безразличным; я слишком любил, чтобы
пытаться прижать его к Нирване или в логический узел, какой-
нибудь фразой из строя «зачем лежать с незнакомцем?», он же
тоже ничего не говорил, боясь одним своим словом зачать во
мне Такую реакцию, которая будет трактоваться, как безразли-
чие, а этого бы он не вынес. Его распирало от боли, когда я
говорил хоть слово, потому что слова были не такие, как он
себе выдумывал, меня распирало от боли его молчание, потому
что я трактовал молчание, как «плохо», а он, как «плохо» трак-
товал слова. Наши противоречия были спаяны, как спариваю-
щиеся медведи, мы безразлично лежали как, конечно, и лежит
один безразличный подле другого, как подле трупа труп, и
наши гениталии разбухали от безразличия друг к другу. Нако-
нец, я сказал «давай найдем еще одно женское тело?» и он
ответил «с меня хватит», решив показать этим, что больше не
хочет два обращать в три и хотел бы довольствоваться лишь
мной, но я обиженно выдохнул, потому как трактовал словно
даже какая-нибудь мокрая щель не способна принудить его к
нахождению рядом со мной. Я встал, чтобы покурить, а он как
раз в эту минуту решил, что стоит бросить курить; как вы по-
нимаете, противоборство курящего против того, кто нет, делает
любые отношения невозможными; я мог стерпеть его шизофре-
нию, но только не это…
221
Илья Данишевский
…наконец, я могу попытаться начать его дневник, я пытал-
ся много раз, много лет. Теперь я почти готов, отыскав себе
самое мерзкое из имен, тел, обрастя самой пугающей из репу-
таций, в самом хлевном из кабаков, я мог начать и вот: …я
начал вести дневник, потому что однажды прочел отцовский
дневник, ради того, чтобы когда-нибудь кто-то прочел мой, и,
может, это изменило бы его жизнь так же, как тогда измени-
лась моя, ведь никто не читает дневник Постороннего, а зна-
чит, укравший мой дневник, будет заинтересован во мне… крой
моей психики так хрупок, что я не могу даже представить вы-
ражения любви ко мне в какой-нибудь нормативной мелочи,
даже в поцелуе или чем-то еще, слишком объективно говоря-
щем обо мне; скорее уже я поверю, что меня любит тот, кто
украл мой дневник, кто ударил меня этим, кто засунул руку в
мою душу и вытащил оттуда дневник, чем слова «я люблю
тебя», скорее я поверю тому, кто боится выпустить всякую
мелочь, желает видеть меня, когда я отливаю, кому больно не
вобрать какую-либо часть меня, самую незначительную, чем
тому, кто купил мне часы на цепочке, не знаю, как этот крой
сопоставит, если один и тот же подарит часы, а затем украдет
дневник… я ищу диссонанса, я ищу катастрофы, я люблю то-
нущие корабли, я боюсь утонуть, я боюсь того, кто любим, я
ищу любви, я хочу утонуть, я хочу бояться, я хочу на корабль,
я хочу кораблекрушения, я хочу катастрофу… только любовь,
которая как катастрофа — для меня любовь — а всякая другая
любовь для меня лишь лексическое выражение похабного же-
лания в мою сторону, желания раздвинуть мои бедра, найти
прилипший к правой ноге член, желанию вздернуть его и при-
дать ему жизнь, но не ради того, чтобы во мне жила каждая из
частей, но ради услад, которые получит ожививший после того,
как он оживет; я бы хотел, чтобы кто-то притронулся и оживил
его, но не ради себя, кто-то, кому противен, может быть, его
вид, или кто думает, будто после соприкосновения с членом, на
руках откроются моровые язвы, я бы хотел, чтобы вопреки
язвам его коснулись, я хотел бы упасть лицом в моровую язву
и лизать ее пологий край… я выкрал дневник моего отца в тот
день, когда крикнул его разговорчивым губам «я ненавижу
тебя!», и погрузился, любя отца, в этот дневник, и в тот день
многое тайное о человеческих душах стало меня чуть менее
тайным, я будто составил мнение о том единственном случае, в
222
Нежность к мертвым
котором я буду счастлив, все возможные комбинации счастья я
сузил до одной (с уже упомянутой язвой) и сказал Богу, что
ничего иного мне не нужно, и если я не рожден для счастья, то
легко пойму это… легко понимаю это, ведь каждый день ни у
кого нет язв, каждый день нет катастрофы, я так несчастлив и
