вается, ножонок спит, и он усаживается, а она расклаяченная и
немного с окровавленными ногами, но разве он подотрет ей
ноги… нет, сделает, если она скажет, но она не скажет, а он не
подотрет, какой грязный пол, но он не увидит, а если слишком
лень говорить об этом, слишком все это несвеже, как рыба на
227
Илья Данишевский
базаре. Она не говорит. Как туманна эта Сансара, а он почему-
то размышляет, как туманны его мысли, она смотрит и иногда
ненавидит. Вот и все, что нужно о ней знать. Безымянная сам-
ка с фурункулами вдоль ушной раковины.
Его отец. Он забрал его из роддома, потомство ножей обо-
гатилось. Уродливость обрюзгших щек и заплывших лопаток.
Нет смысла срезать до красоты, есть только она. Когда-то дав-
но он был болен этой легочной болезнью под названием гомо-
сексуальность. Четыре книги, мануальная терапия и свадьба,
будто все вылечили. Симптомов больше нет. Побочным эффек-
том полное отмирание чувствительности. Осень входит в серд-
це каждое утро. В носу спит ночь. Сансара — это гаротта. Ему
вспоминается, как он хотел ударить Своего отца. И чтобы у
того шла носом кровь. Теперь этих фантазий нет. Желание
крови укротила дефлорация, будто бы даже приятно. Он дарит
своему сыну нож. Просто так. Интенции отрезаны. Связь с
миром отсутствует. Это мальчик, а у мальчика должен быть
нож. Самка готовит, он поедает. Он бы не ел, не готовь она,
кажется, он даже не хочет есть, но она готовит, и он ест. Ведь
когда она родила, он забрал ее, а хотел оставить. Но в сопро-
тивлении нет смысла; после того, как он излечил свою настоя-
щую любовь, смысл отсутствует. О, огонь моего сердца, твои
глаза были, как темнота… он не пишет стихи с тех лет, но это и
хорошо, плохие были стихи, зато он дарит мальчику нож, в
мальчике он видит какое-то зеркало давних лет, но завешивает
зеркало черной тряпкой. Как все несчастные отцы, единствен-
ным его способом выразить горе — это быть безразличным к
сыну. Два удара по ее ебануто-смешным щекам не считаются.
О, Сансара, как ты была туманна… В нем утонул мальчик со
сверкающими глазами, жадными к счастью жабрами, пальцами
карманника. Зато он стал женатым отцом, с глазами полными
горя, жабрами, засоренными лезвиями, карманами полными
стыда; пальцами, что удерживают нож по ночам, дабы всадить
ей именно туда, куда надо, а не в задницу. Он всегда выскаль-
зывает из его пальцев и норовит именно в задницу. Какое-то
подсознание; или как клин гусей, всегда возвращающихся до-
мой. Но он перечитывает мануалы по избавлению. Болезнь
отступает. Просто дрожание пальцев, все — никотинные облака,
о, Сансара.
228
Нежность к мертвым
Итак, нож, сын ножа. Он как зеркало старых болезней.
Распорол гомофобию. В этом нет страха, или ударил мать, пока
отец был где-то. Его глаза видели умерших собак и кошек, но
это было не гениально, вот если бы она лежала на кровати, и
если бы в ее кишках жили собачки, если бы кошечки разорвала
ее череп изнутри и вывалились на кухонный стол! Он не сты-
дится отражать своего отца. Напротив, в его скованности нахо-
дится какая-то чувственная аскеза истинного лезвия, но Он не
может выражать ее тем же методом, что ожиревший нож. Нет,
тут совсем другое. Это черное зеркало, которое отражает на-
оборот. Лежа под незнакомым педиком, облизывая тот шов,
который коричневым цветом проходит через мошонку и закан-
чивается членом, он не режет уздечку, не отрезает и головку,
нет, его холодный удар совсем иного толка; он просто не такой,
он лежит с теми, кто ищет в нем такого, но нож не такой, как
этот педик или отец, он лежит холодный и холодно вылизыва-
ет шов, интеллектуально осознавая происходящее и понимая,
что эти мужчины даже в грязи потаенно ищет любовь; он зна-
ет, что не такой и никогда не даст им любви, но ему хочется
кого-то влюбить настолько, что затем правдой распорет горло.
Такое случится… когда осенью она выйдет куда-то, может быть,
ей будет несносно, когда (он слишком хорошо это знает) отец
перестанет скрывать печаль, когда он спросит отца «как его
звали?» и тот искренне ответит, когда все это вскроется, нож
положит свое лезвие на его шею, он предложит своему отцу
смерть, потому что это единственное, что стоит подарить этому
измученному существу, этому неизлечимо больному лечением
от себя самого… может быть, тот согласится. А если нет, он
сделает это против согласия. Ведь гомосексуальность в нем
также не умирала добровольно, он мучил ее ложью, он убил в
себе любовь, а та не хотела умирать. Некоторые вещи нужно
решать самостоятельно. Он срежет Сансару с его шеи. Он лез-
вием подденет содержимое его ширинки и произнесет Тайное
Имя, и содержимое ширинки оживет. Так всегда случается. Он
должен сделать это, ведь его отец не спрашивал, хочет ли ЕГО
отец, чтобы ЕГО сын представлял, будто бьет своего отца… так
