мертв, но я твердо знаю о том одном, что устраивает меня, я
точно знаю, чья язва мне нужна, я нашел ее, когда мертвая
матка сократилась, ведь теперь я мог ждать, что он выпотро-
шит ее легким ударом или не выпотрошит… у меня нет ощу-
щения времени, есть три дня и триста столетий, я знаю о кру-
ге, я знаю… <упоминание моего имени>, рядом «язва» и «ката-
строфа»… и поэтому я больше не могу читать, лицо мое содро-
гается, душа моя язвится, гной из язвы выделяется, как моло-
фья. Сейчас мне хотелось бы поцеловать его разгоряченный
анус, но окажись Он здесь и именно сейчас, я бы дал в его
зубы рукой, как единственно-возможная защитная реакция на
желание поцеловать в анус, будто он мог прочесть мое желание
сквозь зеркало моих поволочных глаз.
Мое сердце билось в кармане,
куда ты убрал свои руки,
и мы – незнакомцы друг другу -
рану прижали к ране,
будто братаясь с болью,
помня о том, что будет,
что вечно рождаться станем,
прижавшись друг к другу раной,
что вечно рождаться рядом
на брачной постели гнева,
зачав друг от друга гнев,
никогда не касаясь взглядом
взгляда того, кто рядом.
Время измерялось стажем моего отцовства, и время дейст-
вительно было кругом, тогда как мои взаимоотношения и их
отсутствия с Ним — коридором — может быть, сквозной доро-
гой сквозь сфинктер Сансары, ко всему и ко всем Кроме серд-
це мое было пустой норой; темнело за окном, ведь начиналась
ночь, столики медленно пустели и злая часть посетителей ра-
зошлась, не услышав моей истории до конца (без конца в кру-
223
Илья Данишевский
гу), но я думаю, что не от скуки, а от того чувства, когда нам
хочется уйти чуть раньше, чем будет конец, чтобы сохранить в
себе к чему-нибудь страсть и стремление; разве мы не желаем
закрыть книги до эпилога, но дочитываем их до конца, переба-
рывая страх; или вынуться из кого-то до семяизвержения, но
не вытаскиваем, принужденные природой к продолжению рода;
я думаю все ушли, потому как слишком страстно желали ос-
таться, они пошли целовать своих жен, ибо хотели разбить их
зубы или целовать своих жен без мыслей относительно жела-
ний, потому что жены для них не были коридорами, а лишь
точками, из которых состоит многоточие Сансары, рельсами, по
которым ездил их пах, иногда стрелки переводились, иногда
долгие часы поезд двигался в одном наскучившем направле-
нии… Все разошлись, потому что их кофейники опустели, что-
бы вновь заказать кофе, или чтобы не показать мне, будто я
интересен им, они не оборачивались и не знакомились со мной,
потому что им было мерзко, будто я подумаю, что интересен
мне, а я не поступал по отношению к этому никак; иногда мне
кажется, что я особенный, потому что решаюсь посмотреть в
небо, когда это интересно мне, показать облакам свой к ним
интерес: облаку-короне Георга, облаку-лисе, и третьему облаку,
в котором я всегда тебя наблюдаю, будто моими мыслями о
тебе я распял тебя среди осени, и твоим слезливым дождем
мою пах, признавая в этом тет-а-тете, как я ценю не только
твои нормативные объективности, но и слезные каналы, моче-
испускательные импульсы, семяизвергающие утренние молит-
вы в кулак.
224
Нежность к мертвым
3. Нож, сын ножа…
Иначе и не бывает. Особенно ясно он чувствовал это, когда
держал какой-нибудь нож. Острую кровь в себе. Какой-нибудь
складной нож, Сансара в миниатюре. С перламутровой или
красной ручкой — не важно, как высокий или низкий лоб, уг-
рюмость, как морщины (хотя нет, именно они имели какое-то
отношение к порезам, как дыры, как глазница, задница, как
морщины, как сухожилия) — он знал это точно. Отец подарил
нож, потому что мужчина растущему мужчине всегда дарит
нож. Но в этот раз было второе дно. Возьми и услышь гул
нашей острой крови. А еще была какая-то ватная женщина, и
когда у него насморк, она накрывает его с головой одеялом и
заставляет дышать над картошкой, она сама выбирает для него
книги и читает вслух, а ведь знаешь, ты всегда отводишь нос
подальше от этого пара, и почему-то в одеяле находятся проре-
хи, сквозь которые свет, может быть, от ножа, но не важно,
ведь ты смотришь в эти прорехи, потому как она всегда выби-
рает очень плохие книги, тебе так мало, а ты уже осознаешь
свою скуку. Отец подарил нож. Тот был с черной ручкой или
она была обмотана изолентой, он помнит только лезвие. Мож-
но разрезать Сансару или ее части, к примеру, палец, ножу на
руке, отца. Они имитируют складной нож, когда происходит
соитие, отец и ватная женщина нет, но другие — да. В лагере он
видел, что они имитируют нож, мальчик и девочка. Какое не-
совершенство. Ватная женщина и отец не так, но все дело в
отце, нож от ножа не далеко пополз, и он познает отца сквозь
себя. Все дело в презрении к женщинам. Но это мутное отра-
жение в лезвии, иногда не разберешь мелочи, поэтому он ок-
