вновь вырвало. Он отвернулся от своих раковин, чтобы не
забрызгать их, ему показалось, что он относится к горе раку-
шек, как к ребенку, и тогда ему стало ясно, что он никогда не
увидит сына. С силой ударив море, он представил, что это
упругая, беспробудная Астра, как она умирает, как Фрэнк из-
влекает из ее глупого нутра сокровище, откладывает его в сто-
рону и кормит с пипетки кровью матери, как ухаживает за
переливающимся новорожденным, постепенно скармливая ему
жижеющую Астру: вначале эпидерму, затем мягкие органы,
кровь, молозиво. Как он обучает сына любви, трахая на его
глазах раскуроченный круп роженицы. Его стошнило в море,
как на ее лицо. Нескончаемый зуд насекомых в деревьях, зной-
ное черноватое солнце, море, вспотевшая одежда. Он растер
мошонку до красноты. Вновь воспалились рытвины оспы.
Фрэнк заснул, перебирая ракушки, и вновь проснулся от силь-
ного морского храпа. Разлепив глаза, он с силой ударил по
земле, желая раздавить голос Астры, посмотрел на море, как на
море крови, вытекающее из ее размозженной полости, и увидел
море, как кишение огромных охрово-бордовых многоножек, –
видимо так и выглядят кишки, меж которых замурован плод.
От моря пахло портовыми бродягами, которые поедают друг
друга. Вновь задремав, он увидел, как прогуливается с Астрой
вдоль линии моря и продает бродягам, и те, вынув хозяйство
друг из друга, направляют его в Астру, ее крик, ее крик, как
море, как море, протяжный Левиафан, крик о тщетности жиз-
ни, крик изнасилованной в Индии женщины, крик красного
моря и его лязг, с которым многоножки передвигаются по те-
232
Нежность к мертвым
лам друг друга и царапают хитиновый слой, как они выполза-
ют на берег, покрывают собой Астру, воткнув мандибулы в ее
брюхо — Ха-ха! — он уже вытащил оттуда мальчика; воткнув
мандибулы в ее пустую бездушность, опорожнив, вкус поцелуя
Астры всегда напоминал крахмал… тело Астры валяется около
моря, и многоножки целуют внутреннюю часть ее бедра, лап-
ками ощупывают вход, три здоровенных, по локоть, многонож-
ки медно-багрового цвета, будто воспаленные, с умными глаза-
ми догов, налитыми кровью глазами, целуют ее и растирают
своими лапками створки ее пизды, затем проникают внутрь, и
теперь тело Астры пучится изнутри, и похоже, будто начина-
ются схватки, но Фрэнку нет нужды помогать ей, ведь ракушки
уже вышли наружу, он смотрит, как ее корчит изнутри, как
бьются в страхе темноты эти многоножки и не могут процара-
пать жирную Астру, не могут выбраться наружу.
Фрэнк подошел, чтобы увидеть ее ненавистное лицо. Внут-
ри ее глаз отпечатан образ их лондонского дома, и этот отпеча-
ток стал прототипом Зеленого Дома. Но он видел свое про-
шлое только секунду, затем красная головка вырвалась сквозь
женский глаз, и Фрэнк улыбнулся навстречу окровавленным
мандибулам.
Сок течет по стволу древа Клифот, источая аромат беды.
Фрэнка пробуждают крики, а потом он понимает, что крики —
это музыка. Орфей — облезлый призрак себя прошлого, опу-
танный нитями, окутанный трупными мухами, с черными безд-
нами глазниц в саване тысячи шелестящих крыльев — сотряса-
ет преисподнюю в поисках падшей возлюбленной. Это музыка-
смерть, тугой обруч; своей мужской рукой Фрэнк трогает тугой
свой живот, надутый, будто женскими соками, распухший,
будто женское брюхо — истеричные видения ударов по жирным
складкам живота, чтобы пальцы увязали в сале, детской полно-
кровности — это музыка Шумана, истинная музыка-смерть,
прилетевшая к пляжу с изменившимся ветром. Откуда-то из
Храма Мандибул, из центра этой земли, где кровеносная сис-
тема вселенной выпучена наружу, где строители комплекса
кирками прогрызли тонкую божественную кожу, и наружу
вырвался красный смерч, как потоки крови, кроваво-медных
многоножек. Первое поколение истинных жителей этой земли
были рождены из яиц многоножек, что отложены под кожу
строителей Храма Мандибул; тысячи максилл изъели узорные
233
Илья Данишевский
рукотворные фрески, распрыскав желчь, сблевав свои жидкие
нервные узлы, истинные властители этого места окислили
Храм Мандибул, осклизлили его, сделали священным… в узоре
законсервированных человеческих трупов, будто стеклянных,
отброшенных хитиновых пластин, въевшихся в стены зеленова-
тых желудочных переживаний, высохших под солнцем и напо-
минающих эмаль. Фрэнк видит, глядя в черный анус солнца,
хозяина этого места. Это напоминает диафильм, предзнание,
сверхзнание: бледные тонкие пальцы страшной руки спят, по-
груженные в трещины храма, изящные длинные тела ползают
по фалангам в темноте этих трещин, откладывают яйца под его
божественными ногтями; пятно света высвечивает запястья,
испещренные шрамами, цветом и формой — позвоночники,
поперечно выпирающие венами, Непроизносимый, истинное
