я свернул от этого пса; ведь реальность моя расплывается и
что-то я вижу медлительно, а что-то проскальзывает и комкает
ночные минуты в одно мгновение, я стою перед собором, та-
ким, каким мы представляем себе эти готические соборы, ка-
федральные соборы горбунов и, конечно, большую площадь
перед таким собором, – я стою посреди такой площади. Мне
не кажется, что где-то здесь существует нужная дверь, вероят-
но, я ошибся поворотом, какой большой собор, нет времени
возвращаться, время мое упущено… помнишь, ты наклонялась к
умершему псу и говорила ему, что рана, его большая рана на
животе — зарастет(?), а я отвечал тебе что-то и как только
слова рождались, мне становилось стыдно за них25, за всю их
25 Облаченные в разговоры о дорогой одежде, а не дорогую одеж-
ду. Литераторы, дискуссии подвергающие метод, а не результат. Особи
мужского и женского пола, часто стремящиеся размыть эту невиди-
мую границу; расширить ее, поговорить о вопросе восприятия и ген-
дерной самоидентификации. Каждый из них — если бы уже умер —
возмущался относительно той последней вариации, в которой его
запечатлевает память; та последняя сыгранная роль, оттеснившая все
прочие. Они окружают меня. Как стены. Идя вдоль которых, я разли-
чаю мельчайшие трещины их глинобитного тела. Бывало ли, что кто-
то из вас останавливался, чтобы разглядеть, как мужчина пытается
завязать шнурки; не то, чтобы у него ничего не получалось, я совсем
не об этом, но эти его движения пальцев, эти его дыхательные движе-
ния, эти его контуры и силуэты во время этого крошечного движе-
ния… иногда мне кажется, мы останавливаемся и пытаемся завязать
шнурки, чтобы вспомнить что-то неуловимое. Может, воспоминание
давно забытой боли, чтобы воскресить ее на языке; той, которая оста-
лась лишь застывшим фактом; чтобы, быстро двигая пальцами, ощу-
тить на них источник чувства вины или маниакальной привычки;
разглядывая и продолжая продвигаться — как к маленькой смерти — к
тому образу, где любовница безнадежно лежит на простынях. В Ам-
стердаме был тот год, осень, я шел по проспекту, вокруг были люди…
не ради этого ли я сажусь почти на колени посреди другого города,
чтобы вернуться в Амстердам? Но если так — ради чего? Над этим
бьются все настоящие писатели; не те, что окружают меня, но другие,
которые постоянно задаются вопросом Возвращения в свое прошлое и
239
Илья Данишевский
мощную рациональность, а ты сидела на земле и на твоем пла-
тье висели головки репейника.
– Послушай, мне снится, что я в безымянном городе. Я
брожу между его витрин, между людей, на некоторых маски,
другие чем-то странны, но я не могу понять чем; там статуя
женщины с песьими головами, и там, когда я в этом городе,
для меня нет в ней ничего странного. Я двигаюсь по городу с
особым ритмом, и, клянусь тебе, моя речь Здесь стала подобна
ритмам Того города. Иногда даже — я житель Того, где стран-
ное переплетено с привычным, и мне снится, что я здесь, в
этом мире, из которого как бы вырезано или скрыто от глаз все
Другое. Когда я там, на улице, я постоянно что-то ищу. У меня
есть ключ, и я ищу для него дверь. Вначале я пробовал каждый
встречный замок или вставить в глазное яблоко, потом стал
больше ощущать, и теперь, когда я иду по улицам и просто
обыгрывание вариантов давно ушедшего… это бесконечная эксгумация.
Раз за разом из темноты будет вырисовываться что-то давно извест-
ное, уже отточенное, и обрастать цветастыми мелочами. Поэтому это
неинтересно читателю. Я говорю о том, что художник раз за разом
поднимает из тины обломки одному ему известной статуи. У нее
всегда одно лицо; одинаковое количество трещин и рук; меняются
освещение и ракурсы. Я говорю о скуке, с которой читатель подходит
к очередной книге хорошего автора. Отбрасывая и уничтожая эту
статую, он ищет лишь оттенки утреннего солнца или вечерней гари на
каменной шее, что-то новое, способное привлечь его взгляд; феноме-
нальное, то есть — сенсационное, выходящее за рамки, обычно отве-
денные нам зрением; то есть — не способное к жизни, раз не представ-
ленное в ней, но желающее жить, как, скажем, граф Дракула, Сенека
или истории вновь воскресающих и воскресающих антигероев, завер-
нутых в хитон харизмы. Я завязываю свои шнурки или наблюдаю, как
какой-то мужчина завязывает свои. Так как я сквозь два этих метода
возвращаюсь в Амстердам, становится ясно, что это не волшебная
сила, заточенная в предмет и освобожденная моим к нему прикосно-
вением, а что-то совсем другое, лежащее в феномене чувственного
восприятия… что это за Амстердам(?), который я вижу, как только
прикасаюсь к шнуркам… конечно, он ничем не похож на настоящий —
тот настоящий, каким я видел его в прошлом — и лишь отголоском
