имя которого подвластно лишь только шелесту сколопендр,
пришел из лопнувшей земли, чтобы стать священником Храма
Мандибул, он нашел свое призвание в убийстве колонизато-
ров… их детей, особенно, их детей. Детские трупы лежат в его
камере, опутанные стеклянной слюной, как фарфоровые куклы,
с выеденными глазными яблоками, в темноте этих пещер клуб-
ки Его детей неустанно множатся; тело — в бесформенных
одеждах и шелестящих массах, он — тот самый Орфей Шумана
— в саване мушиных крыльев, Неизвестный, с лицом, спрятан-
ным под шарфом гнили, трещин, хрустальных масок, мух и
многоножек; многорукий служитель Храма Мандибул опреде-
лял все в этом месте — убить этих или породить новую стаю —
как ярый сын Темного Отца, он почитал порядок, гниение и
древо Клифот, бывшее сердцем этой земле, бревна которого —
стали остовом Зеленого Дома, царит в котором Непроизноси-
мый и верный любовник его – Фрэнк.
Пришло время для чего-то чудовищного, неизвестного, но
важного. Фрэнк знал это. Пришла минута забыть Астру, но не
просто забыть, а как опростаться — уничтожить каждый ее гул
внутри себя, всякое напоминание о ней, всякую зацепку. Жи-
вот неустанно болел, тошнота подталкивала Фрэнка к средото-
чию музыки, вдаль от пляжа, сквозь влажные и живые леса к
Храму Мандибул. Он уже знал, что станет Матерью Стаи, бу-
дет оплодотворен Непроизносимым… Шуман — Шуманом кри-
чит эта земля, музыкой, стонами, смертью, фугой, завывает
ветер в мангровых зарослях. Фрэнк слышал Шумана в свет-
234
Нежность к мертвым
ских салонах, в лакированных туфлях, ноги, в гробах которых
затекают и источают нестерпимую вонь, в светских салонах, где
англичане ищут свои шансы. Это воспоминание быстро испа-
рилось, так же быстро, как пришло. Вновь в голове Фрэнка
крутилось «Я будущая Мать», нелепость этих слов не проника-
ла внутрь, будто мысль, дух и тело находились во власти сла-
достной анестезии, будто ядовитые мандибулы морских сколо-
пендр укусами остудили нервы Фрэнка. Его ждало яростное и
болезненное удовольствие родов, множество красноватых тел
выйдут наружу сквозь его кожу, образовав в ней дыры; в эти
же дыры, гноящиеся и пенящиеся краснотой, будут возвра-
щаться детеныши две первых недели, чтобы дремать в тепле
своей матушки; слизь и смрад не дадут Фрэнку умереть от
болевого шока… он уже предвкушал, как поры разойдутся в
стороны, как разорванный кожный покров станет Домом, как
сотни детей наполнят его тело шелестом и многоголосым хо-
ром, как они будут испражняться и срыгивать в его эпидерму,
как покидать убежище каждое утро, как он будет скучать по
ним и ощущать себя опорожненным днем, как вновь будет
наполняться по вечерам, как будет убаюкан их возвращением,
как будет чувствовать себя гнездом — вначале необходимым
(детеныши покусывают его в знак любви), а затем покинутым
до тех пор, пока Непроизносимый вновь не оплодотворит его
эпидерму; разрушенным, всеми оставленным гнездом, раскуро-
ченным крупом, спящим в Храме Мандибул, в камере его пло-
жений, в нерестовых жидкостях, дерьме, блевоте, с выеденными
потовыми железами, с выгрызенной кожей, испещренной нора-
ми и потаенными ходами, вероятно, слепой, лишенный движе-
ния, лишенный других желаний, кроме как вновь — быть насе-
ленным гнездом. Покинутое всеми жилище исходит гноем на
каменный пол. Раны смыкаются, а затем легкая пленка, склеи-
вающая ее края, вновь лопается, источая музыку Шумана,
смерть, ее музыку и ароматы.
Непроизносимый анестезирует кожу, затем откладывает в
нее яйца, вкладывая в нанесенные раны яйца те, что были от-
ложены под его длинные ногти. Запястьями с шрамами-
позвоночниками касается лица Фрэнка, и нос Фрэнка чувству-
ет запах известки, белил и пыли, покрывающих руку Непроиз-
носимого толстым слоем, и делающих тело Непроизносимого
мертвенно-рукотворно-скульптурно белым. Вначале кожа ниче-
235
Илья Данишевский
го не чувствует. Уши слышат, как где-то играют на флейте, на
теле огромной многоножки, это Непроизносимый выдувает
свои желания в отверстия опорожненной от нервных волокон
хитиновой сбруи, культивируя рост потомства. Затем, когда
анестезирующий яд успокаивает свое действие, эпидерма ощу-
щается огромной раной, нестерпимо чешущейся клоакой, ко-
ричневатое желе, спасательно-покрывшее собой норы, будет
расчесано рукой Фрэнка, впуская в гнездовины воздух и сол-
нечный свет. Фрэнк лежит в углу серой комнаты, солнце про-
никает сквозь крышу, сквозь крохотную прорезь, похожую на
глаз. Справа и слева от него замаринованные в соке Непроиз-
носимого дети, те игрушки, ползать по которым будет стая,
когда выползет из своей матери; пить которую будет стая. Под
стеклянной слизью кто-то еще трепещет, безболезненно спя-
щий до времени. Здесь, в углу, Фрэнк видит шлейфы, ауры и
юбки Непроизносимого, изредка оголяющиеся части его гро-
