Взгляды скрестились на Хогане. Он стоял посреди комнаты, массивный, как старый медведь.
Вместо ответа лицо Хогана исказилось. Уголки губ поползли вверх. Он взорвался диким, булькающим, истеричным хохотом. Он хохотал до слёз, до икоты, согнувшись пополам.
— Лжесвидетельство? — прохрипел он, выпрямляясь. — Поджог? Артур Финли?
Он обвёл всех безумным, сияющим взглядом и ткнул пальцем в потолок. — Ах ты, сукин сын! — выкрикнул он, и смех снова прорвался. — Ты… ты, блядь, промахнулся! Слышите все? Эта херня промахнулась!
— Хоган, о чём ты? — осторожно спросила Гримшоу.
Хоган перестал смеяться. В его глазах больше не было страха. Только странный, горький триумф. — Я говорю о том, что эта железяка, этот ваш всеведущий бог… он облажался! — рявкнул Хоган. — Я виновен, да! Конечно, я виновен! Но не в этой чуши! Я…
Он набрал полную грудь воздуха, готовый выкрикнуть своё настоящее преступление. Исповедаться. — Я…
В этот момент над его головой раздался оглушительный, сухой треск.
Из разорванного корпуса подвесного светильника выстрелил не просто кабель, а тонкий, похожий на гарпун электрод на гибком проводе. Он двигался не хаотично, а с жуткой целеустремлённостью, и с сухим щелчком вонзился Хогану в плечо.
Тело бывшего инспектора выгнулось дугой. Нечеловеческий крик застрял у него в горле. Его глаза, казалось, вскипели, белки налились кровью. Изо рта пошла пена. Запахло горелой тканью и резко, кисло — озоном.
Он рухнул на пол. Его тело ещё несколько секунд дёргалось в конвульсиях, а затем замерло.
В наступившей тишине раздался тихий, мелодичный звон. Пятая стеклянная статуэтка на столе рассыпалась в горстку светящейся пыли.
Выжившие смотрели на распростёртое тело. И в их глазах был не только ужас. Было что-то новое. Шок. Недоумение. И крошечная, ядовитая мысль: убийца ошибся. Его идеальное правосудие дало сбой. Его план не безупречен.
А значит, он уязвим.
Джулиан Торн стоял в тени. Его лицо было непроницаемой маской. Но Каэл, который смотрел именно на него, заметил, как Торн сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Заметил, как по его щеке пробежал нервный тик. Это была не скорбь и не страх. Это была сдерживаемая, холодная ярость перфекциониста, чей шедевр только что испортили бездарной кляксой.
Воздух в гостиной стал тяжёлым. Он пах горелым пластиком и чем-то ещё, неуловимо-острым, как после близкого удара молнии. Тело Рексфорда Хогана, скрюченное у опрокинутого торшера, было уже не человеком. Просто объектом. Обугленной вещью, нарушающей стерильный порядок комнаты.
Тишина длилась ровно три пульса низкочастотного гула, идущего из недр острова.
А потом рассыпалась пятая стеклянная статуэтка на длинном столе. С тихим, мелодичным звоном, она обратилась в горстку светящейся пыли.
Хаос просачивался медленно.
Первой заговорила Элеонора Гримшоу. Её голос, отточенный в сотнях залов заседаний, резанул по нервам.
— Тихо! Всем замолчать!
Она не кричала. Она отдавала приказ. Спина идеально прямая, подбородок задран. В её мире не было ситуаций, которые нельзя взять под контроль. Даже эту.
— Паника — неэффективна, — отчеканила она, впиваясь взглядом в каждого по очереди. — Она не входит в протокол выживания. Он ошибся. Убийца. Эта… система. Допустила ошибку. И это меняет всё.
Элара Вэнс сидела на полу в дальнем углу, сжавшись в комок. Она раскачивалась, обхватив колени руками. Её мантра, её защитный кокон, превратился в бессвязное, лихорадочное бормотание.
— Не та травма… не тот узел… Вселенная… эм… Вселенная ошиблась… — шептала она, вжимаясь в холодную стену. Её идеальный мир, где каждое испытание было «точкой роста», только что дал трещину размером с труп.
Каэл стоял, прислонившись к стене, чуть в стороне. Он не смотрел на тело Хогана. Не на панику Элары или стальную выдержку Гримшоу. Его взгляд был прикован к одному человеку.
К Джулиану Торну.
Старик стоял у панорамного окна, за которым шторм утихал, уступая место промозглой серой взвеси. Внешне — само спокойствие. Лишь лёгкая складка разочарования у рта, будто он смотрел на плохо исполненную картину. Но Каэл видел напряжение в плечах, видел, как пальцы Торна на мгновение сжались в кулак с такой силой, что костяшки побелели.
И это была ярость не игрока, чей план под угрозой. Это была ярость художника, чьё полотно испортили. Хоган своей «неправильной» виной внёс уродливую ноту в его идеальную симфонию смерти.
Торн заставил себя разжать пальцы. А затем, словно ничего не произошло, достал из пиджака безупречный шёлковый платок и принялся протирать очки. Привычный ритуал. Восстановление порядка.
Доктор Арис Финч сделал то, на что не решился никто другой. Он шагнул к телу. Неторопливо, с отстранённым любопытством исследователя.
Он присел на корточки рядом с Хоганом, не выказывая ни страха, ни отвращения. Его взгляд скользнул по ожогам, по оплавленному металлу, по застывшему рту. Словно он не видел трагедию. А оценивал работу.