— Потому что никто не поверит. Не сейчас, — я кивнул в сторону окна, за которым сиял ночными огнями город, купающийся в иллюзии вечного процветания. — Посмотрите вокруг. Все верят, что бум будет длиться вечно. Автомобиль в каждом гараже, радио в каждой гостиной, акции в каждом портфеле. Кто услышит голос предостережения в этом всеобщем ликовании?
Норрис долго смотрел на меня, словно пытаясь заглянуть в душу.
— Вы рассуждаете не как двадцатидвухлетний юноша, мистер Стерлинг, — произнес он наконец. — В ваших словах слышится опыт человека, пережившего не один экономический цикл.
Я мысленно усмехнулся. Если бы он только знал.
— Я много читаю, — уклончиво ответил я. — История имеет свойство повторяться.
— И что же она говорит нам сейчас?
— Что система слишком хрупка, — я аккуратно собирал отчеты в стопку. — Но изменить ее в одиночку невозможно. Сначала нужно укрепить собственные позиции.
Норрис неожиданно улыбнулся:
— «Сначала помоги себе, прежде чем помогать другим». Разумный подход, хотя и несколько циничный для молодого человека. Я был бы рад продолжить нашу беседу как-нибудь в другой раз, — сказал Норрис, поднимаясь. — Возможно, за ужином? В моем клубе на Грамерси-парк подают отличные стейки.
— С удовольствием, — ответил я искренне. — Когда вам будет удобно?
— В следующий понедельник? Семь вечера.
Я мысленно перебрал свои планы. Встреча с Милнером в среду, с Фуллертоном в четверг, с Мэдденом когда-то посреди недели…
— Понедельник подходит идеально, — подтвердил я.
Мы обменялись прощальными фразами, и Норрис удалился, оставив меня в полутемной библиотеке с моими мрачными прогнозами и моральной дилеммой.
Я знал, что происходит и что произойдет. Знал, какие страдания принесет Великая депрессия.
Миллионы безработных, разорившихся, потерявших дома и фермы. Знал о голодающих детях, о «Гувервиллях» — городках из картонных коробок, о фермерах, выливающих молоко в канавы, потому что не могут его продать, пока люди в городах умирают от голода.
И что я делал с этим знанием? Лично использовал ту самую маржинальную торговлю, которая усугубит крах. Планировал обогатиться, в то время как миллионы потеряют все.
Но что еще я мог сделать? Попытаться предупредить мир? Кто поверит молодому неизвестному брокеру? В лучшем случае меня сочтут паникером, в худшем — поместят в психиатрическую клинику.
Я вспомнил ощущение падения с крыши небоскреба в 2024 году. То непередаваемое чувство абсолютной незащищенности и неконтролируемости. То же самое ждало всю страну в октябре 1929-го. И я ничего не мог с этим поделать.
Или мог?
Может быть, стоило хотя бы попытаться? Написать анонимную книгу с предупреждениями? Убедить нескольких влиятельных экономистов? Повлиять на политику Федеральной резервной системы через тех клиентов, к которым у меня появился доступ?
Я запер отчеты в ящик стола и медленно вышел из опустевшего офиса. Ночной воздух Манхэттена освежил мысли.
Нет. Для начала я должен обезопасить себя и накопить достаточный капитал. Создать репутацию, приобрести влияние.
Тогда, возможно, я смогу что-то изменить. Не предотвратить крах полностью, это, вероятно, невозможно, но смягчить его последствия для некоторых.
Каждая из встреч с клиентом была шагом в построении моей собственной финансовой крепости. А затем, когда придет время, возможно, я смогу использовать эту крепость не только для защиты, но и для помощи другим.
Такси медленно везло меня домой через ночной город. Огни рекламы «Coca-Cola» и «Lucky Strike» отражались в лужах после недавнего дождя. На углу Пятой авеню и 42-й улицы уличный музыкант играл на трубе меланхоличный блюз, и звуки растворялись в городском шуме, как будто оплакивая будущее, которого никто, кроме меня, не мог предвидеть.
Утро среды встретило меня раскаленным июньским солнцем. Вступая в торговый зал «Харрисон Партнеры», я сразу ощутил особую наэлектризованность атмосферы. В крупных финансовых домах, как я успел заметить, всегда есть своя погода, никак не связанная с той, что за окном. И сегодня она определенно была штормовой.
Телефоны звонили чаще обычного, клерки бегали между столами с озабоченными лицами, а тикерная лента выплевывала бумажную змею котировок с пугающей скоростью. У аппарата собралась группа старших брокеров, их лица напряженно хмурились при виде цифр, появляющихся из чрева машины.
— Еще минус три пункта, — пробормотал кто-то. — Это уже семь с открытия.
Я подошел ближе, делая вид, что просто интересуюсь новостями дня, а на самом деле вглядываясь в бумажную ленту. Мои глаза выхватили нужную информацию: «BLW 173 ¼ −7 ⅛». Baldwin Locomotive Works, один из крупнейших производителей железнодорожных локомотивов, терял больше семи пунктов с открытия торгов.
— Что случилось с Baldwin? — спросил я у стоявшего рядом младшего клерка.
— Слухи о проблемах с правительственным контрактом, — быстро ответил он, не отрывая взгляда от ленты. — Говорят, Военное министерство отменяет заказ на новую линейку локомотивов. Двенадцать миллионов долларов.
