Однако же пойти вместе с Мартиной и Шоном я согласился. Всю дорогу я развлекал их, как мог. Я уже и не помню, что говорил. Вообще-то я умею рассмешить, если сильно захочу. И у меня получилось: Мартина смеялась до слез, зато Шон с каждой моей шуткой становился все мрачнее.
— Шон! Да брось ты, это же не последний матч, — я попытался успокоить друга.
— Именно, что последний! — простонал Шон. — Последний, финальный, самый главный! Я не увижу, как наши порвут альтерцев! Вместо того, чтобы смотреть за нашей сборной, я слушаю концерт неудавшегося юмориста! Ты понимаешь весь трагизм?
— Я не люблю футбол, — напомнил я. — Не понимаю…
Под потолком того магазина, куда мы пришли, висел миллион люстр всех размеров, цветов и цен. На стенах демонстративно красовались светильники, на полу гордо стояли торшеры. Я задрал голову и тихо присвистнул, пожалев Шона. Работы ему…
— Вот эту берем, — Шон ткнул пальцем в первую попавшуюся люстру над головой, серебристо-хромовую, с четырьмя лампочками, даже и не посмотрев на нее как следует. К нам подошел невысокий мужчина в очках. В руках у него был провод.
Он помог нам обойти весь магазин. Минут через десять у меня затекла шея, а Шон уже просто ходил и бурчал себе под нос, как он ненавидит любые светильники. Я подумал, что этот матч для него действительно много значил, иначе он не стал бы сейчас ругаться.
Мне больше всего понравилась люстра с шариками. Там было шесть шариков на такой круглой спирали, какой-то выше, какой-то ниже. Интересно. Мартине приглянулась люстра с тремя десятками маленьких лампочек, торчащих в стороны. Мне тоже понравилось, но мы решили, что такую люстру нужно будет купить в зал. Шон в нашем планировании участия не принимал.
— Айгер, дай закурить, — попросил он, когда мы с Мартиной сделали второй круг, задрав головы. Я выпрямил голову: шея громко хрустнула, и я взвыл.
— Нету, — сказал я. Шон разочарованно посмотрел на меня.
— Все скурил… Ну, Итан!
— Я бросил, — признался я. Шон недоверчиво покосился на меня, и я кивнул для убедительности. — Правда. Я больше не курю.
— Уже целых два часа, да? — не без сарказма заметил друг. Я задумался.
— Три дня.
— Рекорд, достойный Гиннеса, — пошутил Шон. Я рассмеялся.
— У меня есть и еще один. Я сегодня полтора часа провел за построением в ряд домино.
— Ты не знаешь случайно, какой у тебя коэффициент интеллекта? — спросил вдруг Шон. Я сделал вид, что обиделся, и вернулся к Мартине.
Наши выборы кончились тем, что мы купили ту самую люстру, на которую первую указал Шон. Всю дорогу назад он ныл, что нужно было сделать так сразу, как только он сказал, и тогда, возможно, он успел бы еще увидеть последние минуты второго периода.
— Но тогда мы не выбрали бы люстру в зал, — заметила Мартина, а я кивнул.
— Все против меня, — констатировал Шон. Дома он с радостью обнаружил, что этот же матч передают по другому каналу. В перерыве между периодами показали новости и сказали, что двести четырнадцать лет назад в Париже открылся первый зоопарк. Шон подозрительно посмотрел на меня.
— Я слышал это в сторожке по радио, — объяснил я.
Дома я набросал угольком картинку. Черным-черным углем на белоснежной бумаге я нарисовал парня и девушку. Они просто стояли рядом и держались за руки.
Я посмотрел в зеркало, снял тенниску и нацепил новую черную рубашку, а потом стал возиться с галстуком. Я запомнил, как в прошлый раз его завязывал Дэмиэн, и у меня получилось. Тогда я оделся до конца и оценивающе оглядел себя с головы до ног в зеркале. Я даже расческу нашел и тайно возгордился собой. До самого вечера я проходил в костюме, и, признаться, мне это очень понравилось.
Я вышел из квартиры и остановился на крыльце. Мне показалось, что прохладный воздух пахнет травой и пыльными кирпичиками. Я глубоко вдохнул и не без удовольствия отметил, что больше не хочу курить. Совсем не хочу. Хочу только стоять здесь всю ночь и дышать прохладой.
Стоять я не стал, опустился на скамейку у подъезда под раскидистым кустом, похожим на маленькое дерево. В листьях что-то шуршало и стрекотало, и я задремал, успев подумать, что надо подняться и лечь спать… и заснуть…
Заснул я раньше, чем планировал, там же, сидя на скамейке, под деревом. Мне трудно сказать, сколько прошло времени. Я открыл глаза, когда во сне вдруг почувствовал, что кто-то стоит рядом. Тогда я моментально проснулся.
— Никогда не видела, чтобы кто-нибудь спал сидя, — сказала Лин. Я сначала подумал, что мне все еще снится сон, но потом убедился, что Лин действительно стоит у скамейки и с интересом наблюдает за мной.
— Лин, ты с ума сошла, — сказал я, опешив. — Который час?
— Не знаю. У меня батарейка села в часах. Неужели ты можешь вот так спать?
— Как видишь, — я пожал плечами. — Ты здесь давно?
— Две минуты.
— А что? Что-нибудь случилось? — я вдруг сообразил, что Лин наверняка не просто так пришла ко мне в час ночи, всполошился и резко выпрямился. — Что-нибудь с Эваном?
— Эван видит седьмой сон. Все в порядке, — Лин с улыбкой осмотрела меня, нарядного, точно первоклассник на утреннике. — Какой ты красивый…
