А один раз он заметил на бумаге неизвестного мальчишку. Он сначала обрадовался, подумав, что это он, но тут же понял, что ошибся. Мальчика этого он не знал и никогда не видел. Он стоял прямо и независимо, прищурившись и сжав губы в тонкую линию. Лицо у него было серьезное, но очень доброе.
— Кто это, Итан? — спросил тогда Дэм, уже почти догадавшись, кто. Слишком большое сходство было между мной этим парнишкой. Только волосы у меня были черные, а у того мальчика совсем светлые.
В комнате, где стояли раскладушка, стол и мольберт, Дэму нравилось больше всего. Стены там я разрисовал красками. Нарисовал улицы парка с фонарями и скамеечками, совсем по-настоящему. Даже воробья на кованом фонаре пририсовал. Дэм очень часто смотрел на эту стену. Смотрел слишком пристально, слишком внимательно, а иногда и оценивающе. Я и не знал, о чем он думал. А он на самом деле хотел, чтобы я нарисовал на стене нас. И Эвана с Лин. Но он меня никогда об этом не попросил, так что узнал я об этом много позже.
На стены я часто вешал наброски, которые никогда не успевал, да и не хотел заканчивать. Я не жалел времени и часто убивал его с карандашом в руках. Я мог нарисовать все, что только ни приходило в голову. Я часто рисовал людей за окном. Мне достаточно было увидеть человека однажды, чтобы хорошо запомнить его внешность, и ничего не стоило нарисовать его по памяти. Дэмиэн восхищенно качал головой и не скрывал зависти. Я бы тоже порадовался, если бы умел делать еще хоть что-нибудь кроме этого.
Иногда я рисовал вместе с Дэмом. Мы сидели за покачивающимся деревянным столом, а вокруг лежали сотни баночек, тюбиков, кисточек и карандашей. Дэм, как и я, растворялся в пестром обилии любимых предметов, и иногда ему, как и мне, приходила в голову мысль — что вот сейчас он проснется, откроет глаза, и не будет ни тюбиков, ни баночек, ни испачканного стола и таких же табуреток, ни даже меня, увлеченно склонившегося над листком.
Но он не просыпался, и я по-прежнему сидел на месте, иногда поглядывая на довольного мальчишку и улыбаясь ему. Мы оба точно знали, что вот это и есть — настоящее счастье. Когда у Дэма ничего не выходило, а я видел, что еще секунда — и мальчишка взорвется и бросит все рисование, я вставал из-за стола и брал руку Дэма в свою, а потом старался исправить то, что у него не получалось. Дэм благодарно сопел над рисунком.
Я подошел к столу. На нем стояла забытая баночка с оранжевой краской. Я взял ее в руки и поставил на шкаф. Я вспомнил, как в последний раз мы с Дэмом рисовали берег нашей речки. Дэмиэн изо всех сил старался нарисовать штормовые волны, которых на реке никогда не было (но ведь могли и появиться?), и зеленый берег, густо поросший длинной травой и желтыми одуванчиками. Я одобрительно кивнул и дорисовал наверху угол моста и край обрыва.
— Как ты помнишь, где это все точно надо рисовать? — удивился Дэмиэн.
— Это же не точно. Но примерно там.
— А ты был на обрыве?
— Конечно.
— Там красиво?
— Еще как.
— Райан не разрешает мне туда лазить. А давай с тобой туда заберемся?
— Ага. Чтобы Райан меня оттуда спустил потом вниз головой. Так?
— Он и не узнает… Он вообще скоро уедет, наверное. Давай?
Я ничего не ответил. По-моему, Дэм расценил мое молчание как согласие.
— Ты бы устроился художником или дизайнером, — сказал мальчик. — А то что ты на вокзале там крутишься? Все равно денег нормальных не зарабатываешь.
— Меня никто не возьмет, — сказал я.
— Почему?
— Потому что у меня и образования-то нет. Десять классов. Даже девять. На последнем у меня нервы сдали, — пошутил я.
— Главное ведь, что ты рисуешь…
Я не знал, что главное. Я не собирался устраиваться ни художником, ни дизайнером, никем и никуда. Мне хватало тех денег, что я зарабатывал иногда на вокзале. Дэмиэн сначала никак не мог понять, как можно жить вечно впроголодь и в долг, но скоро перестал говорить со мной об этом.
Я опустился на табуретку и стал думать. Я ни на чем не мог сосредоточиться. Вспоминались вечера, проведенные с Дэмом, горки в парке, пирожки на рынке, одноногий парень, пожар, скамейка под деревом. Даже Сет мимоходом.
Почему-то не давала покоя последняя встреча с Морганом. Я вспомнил, как устало он выглядел, и стал думать о том парне-наркомане, который умер сегодня. Это было странно. Он умер, а миллионы людей оставались жить, как ни в чем не бывало. Только для одного наступал конец света. Другие оставались жить. Сколько еще? Кому сколько…
Умирает живой человек. Умирают его мысли, чувства, желания. Его любовь и ненависть умирает вместе с ним. Не остается ничего, кроме памяти. Точно так же я помню отца, маму и младшего брата. Этого очень мало. Это почти ничто.
"Ты бы бросил это", — вспомнил я. Да я бы бросил… если бы мог.
Но бросить Дэмиэна? Нет, я не научился бросать тех, кого по-настоящему полюбил. По крайней мере, теперь. Теперь уже поздно. Конечно, в сто раз было бы правильней выложить ему все сразу, и он ушел бы. И не было бы никаких проблем. С Лин все-таки легче. Она ведь может никогда и не узнать моих мыслей, если я ничего ей не скажу.
