Я предпочитаю верить Цицерону и в своем отношении к древним сообразовываться с мнением этого великого оратора. Я всегда считал, говорит он, что в вещах, которые мы придумываем сами, мы мудрее, чем были греки, а вещи, которые мы переняли у них, мы сделали лучше, чем они были, когда мы сочли их достойными нашего труда. Это мнение Цицерона не во всем совпадает с мнением Квинтилиана, и оратор не чтит древних, как их чтит ритор, но легко понять, что эта разница во мнениях двух великих людей проистекает из различия их положений и занятий. Цицерон был консул и, не имея никакой нужды хвалить древних авторов, говорил о них как благородный человек, и говорил то, что думал. Квинтилиан был ритор и педагог – сама профессия обязывала его выставлять древних в выгодном свете и внушать своим ученикам глубокое уважение к авторам, которых он предлагал им в качестве образцов[48].
Итак, политик-практик знает, что в современном государстве, более развитом, многие вещи можно сделать лучше, чем в греческих полисах, в том числе лучше и техничнее организовать речь. Хотя, конечно, риторы, педагоги тоже нужны, но их занятие нельзя назвать вполне благородным. Благородно знать свое достоинство и свои преимущества перед древними, тогда как преклоняться перед ними – признак ученичества, испытаний, когда экзамен на благородство еще не сдан.
Уже Вивес рассказывал анекдоты про то, как шутники, например, надписали письмо Цицерона именем современного французского писателя и фанатичный почитатель классики обругал стиль этого письма как варварский. Люди больше обращают внимание на имена как на знак качества, чем на то, как устроено произведение. Перро тоже рассказывает анекдот про Микеланджело, который искусственно состарил свою статую, чтобы выдать ее за античное произведение. Безрассудное подражание древним риторам, по мнению Перро, противно здравому смыслу: ведь часто эти риторы импровизировали, говорили о чем-то впопыхах, неуклюже, из-за давления обстоятельств допускали грубые промахи вкуса. Подражать им в этом – не уважать себя:
Вы, быть может, не заметили уловки, к которой прибегали грамматики, чтобы скрыть недостатки древних авторов, и которая состоит в том, что они дали почетное название «фигур» всем несообразностям и нелепостям речи. Когда автор говорит противное тому, что надлежало бы сказать, это называют антифразой; когда он позволяет себе ставить слово не в том падеже, в каком надобно, это антиптоз, а немыслимое вводное предложение на десять-двенадцать строк именуют гипербатоном; так что, когда юные школяры удивляются, натолкнувшись у древнего автора на нелепости или несообразности, им говорят, чтобы они поостереглись порицать его и что то, что их коробит, не ошибка, а одна из самых благородных и смелых фигур. Забавно и то, что их предупреждают, что они не должны ею пользоваться, так как это привилегия великих людей, и насколько эти благородные вольности восхитительны в их сочинениях, настолько же они заслуживают порицания у заурядных авторов[49].
