Выдающиеся таланты в возвышенном и благородном душевном движении решили, что если они видят яркий свет в своем сердце и наделены проницательной силой ума, то им не присягало растрачивать столь великое благо на какую бы то ни было другую деятельность, кроме исследования и постижения прекраснейших предметов, способных служить наибольшему числу людей. Итак, все с чудесным рвением устремились к одной цели, ободряемые неким светом, как бы водителем в пути, по которому каждый шел в своих поисках, полагаясь сначала на смекалку и предприимчивость, потом на старанье и ученье, помогавшее развернуть все способности души и разума.
Этим светом служила мощь и проницательность ума, помогавшая угадать направление движения; смекалка была родом науки о том, как выходить из теснящих обстоятельств и затруднений, когда надо, опираясь на достигнутое в простом, разобраться в сложном предмете; старанье помогало продвигаться вперед и ближе подступать к намеченной цели. Это можно наглядно представить в таком образе: старанье есть душевная напряженность, как бы бодрствование, а противоположное, расслабленность, есть сон; бодрствование – забота, усидчивость, труд. Ум, наделенный и вооруженный смекалкой и остротой, – изобретатель всех наук и искусств; но старанье и опыт ему очень помогают, потому что благодаря старанию он, как некий мореплаватель, может и продвинуться дальше и открыть больше из того, что раньше было далеким и скрытым. Старанье оттачивает и изощряет лезвие ума и делает ловкость и смекалку все более послушными человеку; не зря о стоике Клеанфе говорили, что он заострял тупость ума ученьем и усердием, как точильным камнем. Итак, хотя сила и быстрота ума – дар природы, ум переходит к действию, когда его или толкают старание или нужда, или увлекает наслаждение, или захватывает восхищение величием и красотой предмета, причем тайное наслаждение и здесь его тоже ждет, если он сумеет проследить причины великих явлений. Затем влечет его и желание славы или денег и, наконец, питает и поддерживает надежда на завершение труда[45].
Как мы видим, Вивес был не против и материальной мотивации ораторского творчества. Но для него все мотивы наслаждения – общечеловеческие. Как и Эразм Роттердамский, Вивес считал, что женщины не хуже мужчин могут освоить все науки. Но он пошел даже дальше и считал, что женщины не хуже мужчин могут создавать науки, могут быть философами не хуже мужчин. Вероятно, после Пифагора никто так не чтил философские способности женщин, как Вивес. Но также Вивес признавал, что моду на искусство создает власть, у него впервые появляется и понятие интеллектуальной, или художественной, моды. До этого говорили просто о прогрессе искусств, как Данте, но не о случайных поветриях, определяющих при всей своей случайности все лицо эпохи:
