Ум состоит в обладании органами, хорошо приспособленными для занятия теми вещами, которые он изучает. Если ум в высшей степени своеобразен, его называют талантом; если он больше связан с неким утонченным наслаждением светских людей, его называют вкусом; если такая своеобразная вещь, как талант, присуща целому народу, ее называют духом, например, искусство войны и земледелия у римлян, охота у дикарей и т. д.[76]
Образцом для оратора Монтескьё считает живописца: ведь он умеет создавать похожие произведения, галерею портретов или галерею пейзажей, но при этом никогда нам не наскучит. Философ делает резкий скачок от привычного понимания риторики как искусства убеждения к новому пониманию – как искусства совместного наслаждения.
Цицерон часто повторял в речах одну и ту же мысль, просто чтобы все запомнили эту мысль, и запомнили ее как неотменимую, он представлял то же самое, но все ярче, все интереснее, все неотвратимее. В каком-то смысле речи Цицерона напоминают фильм-катастрофу, в котором одна и та же угроза показывается весь фильм, с первых кадров, но она все неотвратимее и поэтому все больше завораживает. Монтескьё вполне в духе эпохи рококо предлагает другое, что-то вроде неспешной прогулки по парку, среди боскетов, где могут быть разыграны галантные, очень пикантные, но при этом вполне понятные сцены. Здесь нет скуки, потому что мы, даже если не видим, что точно происходит, заостряем зрение, вглядываемся, чувствуем все живее. Сила восприятия, о которой писал Кондильяк, начинает нас трогать еще больше, буквально щекотать, и мы получаем небывалое удовольствие:
Поскольку нам нравится видеть большое число предметов, нам хотелось бы расширить область нашего видения, побывать во многих местах, обежать большее пространство, наконец наша душа покидает свои границы, стремится, так сказать, расширить сферу своего присутствия; для нее большое наслаждение распространить свое видение вдаль. Но каким образом сделать это? В городах область нашего видения ограничена домами; в деревне на его пути тысяча препятствий: нам едва удается увидеть три или четыре дерева. Искусство приходит к нам на помощь, и мы обнаруживаем природу, которая прячется; мы любим искусство, мы любим его больше, чем природу, т. е. природу, скрытую от наших глаз. Однако когда нам встречается красивый ландшафт, когда наш взор может свободно видеть вдали луга, ручьи, холмы – всю эту местность, созданную как бы нарочно, он бывает очарован совсем по-иному, чем когда он видит насаженные нами сады, потому что природа не повторяется, в то время как произведения искусства всегда походят друг на друга. Именно по этой причине мы предпочитаем пейзаж живописца плану самого прекрасного сада в мире, ибо живопись воспроизводит природу лишь там, где она прекрасна, там, где взор наш может простираться вдаль на всей ее протяженности, там, где она разнообразна, там, где вид ее доставляет нам удовольствие[77].
