Поэтому оратор не должен быть многословен, он должен быть краток, как пантомима, как реприза, как сценка. Лучшее ораторское искусство – не просто безыскусное и лаконичное, но превращающее эту безыскусную лаконичность в театр, разыгрывающий в нескольких словах целый сюжет. Монтескьё пестует уже новое, романное воображение, в котором происхождение, драма и трагедия героя могут быть указаны несколькими словами.
В отличие от старой риторики, где существеннее всего происхождение героя и его репутация и поэтому кратко ничего сказать нельзя, нужно подробно раскрывать заслуги и героизм каждого упоминаемого лица. Афоризмы допустимы только как иллюстрации. В новой риторике герой появляется как будто из ниоткуда и в полном вооружении талантов и способностей. Он – парвеню, новый человек, и поэтому можно сказать в нескольких словах о всей его судьбе. В ХХ веке так начал свою лекцию об Аристотеле философ Мартин Хайдеггер: «Аристотель родился, писал труды и умер. А теперь будем читать, что он написал». Но до Хайдеггера Монтескьё выбирал из античного исторического и риторического наследия то, что говорит о судьбе человека из ниоткуда двумя или тремя словами:
Таким бывает обычно воздействие великой идеи, когда какая-либо высказанная мысль выявляет большое число других мыслей и позволяет нам неожиданно обнаружить то, что мы могли надеяться узнать лишь в результате долгого чтения. Флор в немногих словах показывает нам все ошибки Ганнибала: «Когда он мог, – говорит он, – воспользоваться победой, он предпочел наслаждаться ее плодами»; cum victoria posset uti, frui maluit. Он дает нам представление обо всей македонской войне, когда говорит: «Войти туда значило победить»; interesse victoria fuit. Он показывает нам целый спектакль из жизни Сципиона, когда говорит о его молодости: «Здесь растет Сципион на погибель Африки», hic erit Scipio qui in exitium Africa crescit. Вам кажется, что вы видите ребенка, который растет и превращается в гиганта[78].
Итак, романное воображение требует достраивать судьбы людей по нескольким словам. При этом разнообразие – это всегда приключение. В отличие от ренессансного идеала разнообразия (varietà), подразумевавшего простую творческую избыточность, усовершенствованный метод проб и ошибок[79], новый просвещенный вкус требует разнообразия только от действительных или мысленных путешествий. Они позволяют постепенно познать человеческие страсти, а значит, и разработать правильную политику, усмиряющую страсти и заставляющую всех людей служить общему благу:
Нам нравятся некоторые повествования благодаря разнообразию описываемых в них перипетий, романы – разнообразием чудес, театральные пьесы – разнообразием страстей; именно поэтому люди, умеющие обучать, меняют, как только могут, однообразный тон своих наставлений. <…> Итак, вещи, которые мы рассматриваем постепенно, должны обладать разнообразием, ибо душа созерцает их без всякого труда. И, напротив, вещи, которые охватываются одним взглядом, должны быть симметричны. Поскольку мы сразу охватываем взглядом фасад зданий, их тыльную часть, храм, их делают симметричными, что приятно душе благодаря той легкости, с какой она воспринимает весь предмет в целом[80].
