Разнообразие, согласно Монтескьё, требуется и нашей чувственной области. Он приводит аргумент физиологический: необходимо, чтобы сила растекалась по всему телу. Мы бы, переводя его физиологическую терминологию на более привычный нам язык понятий, сказали, что организм нуждается в зарядке, развивающей все группы мышц, и только тогда наше самочувствие более чем удовлетворительно:
Если познающая часть души любит разнообразие, то чувствующая ее часть не меньше стремится к нему, ибо душа не может долго выносить одного и того же состояния, поскольку она связана с телом, которое не может этого терпеть; дабы возбудить нашу душу, животные ду́хи должны течь по нервам. Однако здесь есть два обстоятельства: усталость в нервах и остановка животных духов, которые не текут больше или исчезают оттуда, где они прежде текли[81].
Как и во время физкультуры удовольствие дают не столько сами упражнения, довольно рутинные, сколько особое чувство легкости тела после упражнений, так и в риторике важнее всего эта особая перемена в конце речи, что мы вдруг на все смотрим яснее. Оратор именно на это должен обращать внимание, он как бы сам должен удивляться, возмущаться, недоумевать вместе со слушателем в конце речи. Только тогда речь достигнет адресата: слушатель воспримет мнение оратора как свое.
Здесь в чем-то Монтескьё возвращается к истокам риторики, к Горгию, который учил, что незаметное слово, но отвечающее скрытым желаниям слушателя, оказывается и самым сильным. Но одновременно философ предвосхищает психоанализ ХХ века, в котором речь оказывается не только каналом передачи информации, но и раскрытием скрытых желаний. Монтескьё вспоминает историка Светония как образцового ритора:
́
Светоний описывает преступления Нерона с удивляющим нас хладнокровием, почти заставляя нас поверить, что он совсем не испытывает ужаса перед тем, что он описывает; однако внезапно он меняет тон и говорит: мир в течение четырнадцати лет терпел это чудовище, и, наконец, оно покинуло мир: tale monstrum per quatuordecium annos perpessus terrarum orbis tandem destituit.
Это вызывает у нас чувство удивления разного рода: мы удивлены изменением стиля автора, открытием его новой, отличной от прежней манеры мыслить; мы удивлены тем, как он сумел с помощью столь малого количества слов рассказать об одной из самых великих когда-либо происшедших революций; таким образом, душа испытывает чрезвычайно много различных чувств, которые способствуют тому, чтобы ее потрясти и доставить ей удовольствие[82].
Это очень напоминает работу психоанализа: оказывается, что за многими нашими рассуждениями стоит подавленное желание. Например, все хотят избавиться от такого тирана, как Нерон, но не все отдают себе в этом отчет, и никто не решается назвать вещи своими словами, побаиваясь мнения соседа. Тогда завершение правильно построенной речи, назвавшей все прямо и кратко, совпадает с революцией, с изменением политического порядка на более справедливый. Хотя Монтескьё обычно не называют теоретиком революции, здесь он вполне революционный философ – он настаивает на том, что революция нужна социальному организму как обновление, как потрясение, как встряска всех органов. «Какая великолепная хирургия», как сказал по поводу революции герой романа Бориса Пастернака, что вдруг немногими усилиями достигается очень многое.
