У Тацита вопрос о судьбах римского красноречия и его месте в жизни общества получил уже более глубокую трактовку. В противоположность своим предшественникам и современникам он рассматривает эту проблему с точки зрения историко-социологической; объяснение феноменов красноречия ищет в самой сущности окружающих явлений, в среде, в которой действует красноречие и в зависимости от которой процветает или гибнет. Упадок красноречия он признает следствием изменившейся системы государственного строя в Риме.
Тацит отлично видел, что дни большого ораторского искусства миновали, что красноречие, которое знал Цицерон, исчезло с установлением империи и что ораторскому идеалу Квинтилиана суждено остаться неосуществленным. Был ли он учеником Квинтилиана — неизвестно, никаких указаний на этот счет в его сочинениях пе имеется; однако при своем глубоком интересе к развитию ораторского искусства он не мог не знать трактата «Об образовании оратора», и, по-видимому, написал свой «Диалог об ораторах» как ответ на оптимизм Квинтилиана, на его попытку указать, как воспитать истинного оратора и веру в оживление цицероновского идеала в необратимо измененных условиях жизни римского общества (XII, 1, 24; XII, 11, 22).
О по политических причинах упадка литературы и соотношении красноречия и монархии до Тацита речь шла и в греческом анонимном трактате первой половины I в. н. э. «О возвышенном», приписываемом так называемому Псевдо-Лонгину. В тексте этого трактата в форме диалога между автором и неизвестным философом[150] рассматриваются причины отсутствия возвышенных дарований в литературе; философ высказывает мысль о том, что высокое красноречие возможно только на почве демократии, с потерей же демократической свободы оно исчезает; но автор трактата не разделяет его взглядов, он ищет причины ухудшения современной ему литературы не в изменении политического строя и в исчезновении демократии, но объясняет отсутствие возвышенных дарований моралистически: испорченностью нравов. В заключение трактата (гл. 44) он даже говорит о преимуществах тех, кто живет в мирное время империи, как бы предвосхищая взгляды, выраженные в финальной речи Матерна в «Диалоге об ораторах».
В обоих сочинениях отразилось эхо актуальных споров I в. н. э., когда прославление республиканских институтов было своего рода модой, как и рассуждение о значении демократических «свобод» для развития красноречия (правда Тацит, в отличие от Псевдо-Лонгина, считает, что истинные дарования есть и теперь, но им следует обращаться к другим жанрам). На Тацита, по-видимому, влияли подобные размышления, которые развивали два основных аспекта цицероновской мысли: связь истинного красноречия с этикой и добрыми нравами, и связь истинного красноречия с мудростью как залог наилучшего способа управления мирным государством («Об ораторе», 1, 8, 30).
Как уже отмечалось, Тацит начинает рассуждение об упадке красноречия с центральной части книги, со спора о заслугах древнего и современного красноречия, и именно, с аргументов Мессалы, который основывается на моральных и образовательных факторах. Вслед за Цицероном он считает, что красноречие, чтобы быть действенным, прежде всего должно быть нравственным. Чтобы стать оратором, не достаточно природных данных, упражнений и знания риторических предписаний (ср. «Об ораторе»: «меня сделали оратором… не риторические школы, но просторы Академии»). Он осуждает риторические школы, эти «школы бесстыдства», названные так Цицероном, который считал их «неспособными учить ничему, кроме дерзости» («Об ораторе», III, 94).
Тацит принимает эстетический идеал оратора, мудреца и гражданина, который сложился у Цицерона, был воспринят Квинтилианом, а до них обоих выражался формулой Катона Старшего: vir bonus dicendi peritus («достойный муж, искусный в речах»). Такому оратору присущи активность, целенаправленность, высокая нравственность. Соглашаясь с рекомендацией Квинтилиана (XII, 1), Тацит считает, что оратору необходимо знать этику, которая помогает вести дело с особенной эффективностью. Истинное красноречие он не мыслит без virtus, неотъемлемого нравственного качества человека и гражданина. Оратор должен знать многое и уметь выступать перед всякой аудиторией. Однако как он будет говорить о справедливости и чести, не изучив этики, как сможет строить аргументацию, не зная диалектики, как будет спорить о законности дела без знания гражданского права? — спрашивает Мессала (гл. 31–32). Ведь для достижения высокого идеала оратора, продолжает он, «нужны не декламации в школах риторов и не упражнения языка и гортани в надуманных и никоим образом не соприкасающихся с действительностью словесных схватках, а обогащение души такими науками, в которых идет речь о добре и зле, о честном и постыдном, о справедливом и несправедливом» (гл. 31).