Речи отличает продуманная композиция. В дивинации, целью которой было отвести кандидатуру подставного обвинителя Цецилия, narratio отсутствует. Речь обрамляют небольшое вступление (1–9) и заключение (66–73), основная же ее часть состоит из аргументации и распадается на две половины — confirmatio (11–26), где Цицерон доказывает, что у него есть все основания быть обвинителем на этом процессе, и confutuatio (27–65), где он приводит возражения против кандидатуры Цецилия. Обвинительная речь в первой сессии, напротив, почти целиком состоит из narratio (3–43), где Цицерон излагает козни своих противников. В остальных речах против Верреса narratio — рассказ о его злоупотреблениях занимает центральное место. Особой аргументации не требуется — факты настолько красноречивы, что говорят сами за себя и играют роль аргументов. Изложение фактов время от времени прерывается страстными обращениями к судьям, богам, самому Верресу, имеющими цель усилить впечатление от них. «Я не сомневаюсь, — говорит Цицерон, обращаясь к подсудимому, — что, хотя твоя душа не доступна человеческому чувству, хотя для тебя никогда не было ничего святого, все же теперь, среди окружающего тебя страха и опасностей, тебе приходят на ум твои преступления. Можешь ли ты хранить малейшую надежду на спасение, когда вспомнишь, каким нечестивцем, каким преступником, каким злодеем оказался ты перед бессмертными богами? Ты дерзнул ограбить храм делосского Аполлона? Ты посмел наложить на этот столь древний, столь чтимый, столь уважаемый храм свои преступные святотатственные руки?» («Речи против Верреса», II, 1, 47).
В этом патетическом месте речи видны характерные черты стиля Цицерона, его любимые приемы: обращение, риторические вопросы, градация, употребленная несколько раз.
В деле Верреса Цицерон выступал обвинителем, narratio здесь ему было выгодно. Когда же он выступал в подобных делах в качестве защитника, то старался избегать narratio. Поэтому в его речах в защиту Фонтея, Флакка, Скавра narratio фактически отсутствует; отсутствует или почти отсутствует оно и в других уголовных речах, тогда как в гражданских он от narratio не отказывается («За Квинкция», 11–33; «За Цецину», 10–23).
Формальные narrationes можно найти в таких защитительных речах по уголовным делам, как «За Милона» и «За Лигария», но это объясняется необычностью обстоятельств, в которых эти речи произносились. Правда, факты, относящиеся к делу или личности подзащитного, разбросанные по всей речи, также могли, по риторическим критериям, сойти за narratio (Квинтилиан, IV, 11, 9). Без этих фактов, естественно, не обходится ни одна речь Цицерона, «а когда применять и когда не применять рассказ — это дело сообразительности» («Об ораторе», II, 330). Из обычных, предписанных наукой частей речи, у Цицерона всегда есть вступление — exordium и заключение — peroratio. Вся же остальная речь и ее композиция зависела от материала, воли и сообразительности оратора. Далеко не всегда в речи Цицерона имеется четкое разделение — divisio, а иногда, как, например, в речи «За Клуэнция», оно входит во вступление и даже помещается впереди него (1–3).
Школьная риторика создала целую науку о спорных вопросах — систему статусов. Каждый статус требовал своих аргументов. Однако, судя по его речам, Цицерон не стремился квалифицировать дела по этой системе. «…Почти во всех наших делах, — говорил он, — во всяком случае, уголовных, защита состоит по большей части в отрицании сделанного» («Об ораторе», II, 105). Интерпретацию закона он затрагивает в речах «За Бальба» и «За Гая Рабирия» — и это у него исключение из правил. Гай Рабирий был обвинен в государственном преступлении — убийстве Луция Апулея Сатурнина, совершенном 36 лет назад. Это убийство было двойным беззаконием: посягательством на личность трибуна и нарушением неприкосновенности, гарантированной государством. Спорный вопрос в речи «За Гая Рабирия» представляет собой смесь status conjecturalis и status legitimus. Цицерон, защищавший Гая Рабирия вместе с Гортензием, доказывает, что, во-первых, обвинение в убийстве — ложное, а, во-вторых, если бы Гай Рабирий убил Луция Сатурнина, он был бы прав (18–19).