Контроверсии из реальных, исторических или общефилософских становились со времен Плотия Галла[58] все более вымышленными и, по словам Тацита, «никоим образом не соприкасающимися с действительностью словесными схватками» («Диалог об ораторах», 31). Реальные судебные процессы они теперь напоминали все меньше и меньше. А если темы изредка касались исторических событий или лиц, то неистощимое воображение ритора расцвечивало более или менее правдоподобную ситуацию недостоверными, невероятными деталями[59].
Разумеется, и сюжеты старых контроверсий не всегда были связаны с жизнью, а сюжеты новых изолированы от нее. Они по-своему отражали свой век, затрагивая достаточно современные проблемы собственности, наследственного права и усыновления, брачных отношений и отношений отцов и детей, положения рабов, вымогательств и различных уголовных преступлений. И четкой разделительной линии между старой и новой риторикой проводить не следует. В этот переходный от Цицерона к «новому стилю» период традиционализм и новаторские тенденции сосуществуют, еще не превалируя одно над другим. Практическое красноречие еще не истощилось настолько, чтобы уступить свое место показному: orationes соседствуют с declamaliones.
В судах еще звучат прежние республиканские мотивы — похвалы защитникам свободы и порицания тиранов, выражаются республиканские симпатии, порой даже неприкрыто, а чаще косвенным и завуалированным образом. В риторских школах еще выступают ораторы, сохранившие дух независимости и республиканские традиции, такие как Тит Лабиен и Кассий Север — представители антимонархической сенатской оппозиции, осуждавшие нравы своего времени и впоследствии жестоко поплатившиеся за это (сочинения первого были сожжены, второй отправлен в пожизненную ссылку на Крит); и даже среди риторов-декламаторов Альбуций Сил взывает к статуе Марка Брута, «законов и свободы творца и блюстителя» (Свазории, VI, 9), а Порций Латрон отваживается, рассуждая об усыновлении, сказать в присутствии Агриппы и самого Августа, намеревавшегося усыновить детей Агриппы: «Вот уже низкорожденный через усыновление становится знатным» (Контроверсии, II, 4, 12). Но представители практического красноречия (тот же Кассий) оказывались неважными декламаторами, а представители школьного, эпидейктического — не могли успешно выступать в судах центумвиров (Латрон).
На форуме оратор обращался к людям, заинтересованным в деле и влияющим на его исход, — в школе он обращался к слушателям, от которых не ждал ничего, кроме одобрения и аплодисментов за свою peritia dicendi. К сути разбираемого казуса риторы были безразличны. Выход за пределы обычных жизненных ситуаций и отношений, мир условных персонажей, воображаемых законов мог развлечь слушателей, но волновать риторов он не мог. И ораторов и слушателей занимали лишь изобретательность в подборе доводов, оригинальность освещения темы, искусность речи. Это и понятно: первым приходилось изображать различные эмоции в выступлении pro или contra вымышленного лица в мнимом процессе, вторым воспринимать этот нереальный мир несуществующих персонажей, поставленных в необычные ситуации.
Декламация становилась не средством к достижению цели, а самоцелью; стилистические изыски и внешние эффекты речи существовали в ней как бы сами по себе, как нечто отдельное, вокруг какой угодно, пусть даже абсурдной, темы, обыгрываемой на разные лады, с целью возбуждения внимания слушателей. Декламации профессиональных риторов заполняли досуг публики, не занятой теперь политическими делами. Они были теперь своего рода театральным зрелищем, где выразительность голоса, жест и мимика ценились в риторе, как в актере. Декламатор, подобно актеру, перевоплощался в характер вымышленного героя. «Едва ли даже комедианту случается играть столько ролей на сцене, сколько им в декламациях», — говорит Квинтилиан, осуждая декламаторов, представляющих детей, отцов, богачей, стариков, суровых, кротких, скупых, суеверных, трусов, насмешников (Контроверсии, III, 8, 51).
Новое содержание закономерно выливалось в новую форму. Небывалому, условному миру отношений и ситуаций вполне соответствовал входивший теперь в моду аффектированный, рубленый, сентенциозный стиль, присущий азианизму с его необычными сочетаниями слов, антитезами, интенсивной орнаментацией, введением общих мест, красочных описаний и моралистических заключений. Экстравагантная живая манера произнесения и сентенциозный блеск встречались с энтузиазмом.