Так риторика в этот период сближалась с театром и поэзией, используя их специфические средства выражения в своих эстетических целях, и в свою очередь влияла на них. Смысл, eloquentia расширился, стал многозначным, применяясь теперь почти ко всей литературе. Сенека Старший, характеризуя красноречие как «обширное и разнообразное искусство» (там же, III, вв. 11), убежден, что оно «снабжает оружием даже тех, кого не готовит для самого себя» (там же, II, вв. 3). Декламации оказывали влияние на различные литературные жанры — и на поэзию, и на повествовательную прозу. В частности, они послужили пробуждению интереса римлян к новелле, разновидности нового литературного жанра — романа и послужили его развитию. «Стилистический опыт риторики позволил отделать язык и слог романа в соответствии с требованиями «высокой литературы»… психологический опыт риторики с ее этопеей и техникой убедительности позволил придать эффектную выразительность изображению чувств»[60]. Риторическая манера выражения оказала влияние на стиль последующих римских писателей, прославивших эту эпоху: следы риторического образования видны в языке Овидия, Лукана, Веллея Патеркула, Флора, Сенеки-философа и многих других[61]. Само искусство декламации высоко оценили гуманисты Ренессанса Эразм Роттердамский и Томас Мор[62].
Тем не менее многие римские писатели с предубеждением относились к декламациям времени принципата и империи, видя в них угрозу истинному красноречию. Упреки относились главным образом к оторванности от жизни их тематики, к цветистости и напыщенности их стиля. Кассий Север, Вотиен Монтан, Сенека Старший и после них — Сенека-философ, Светоний, Плиний Младший, Тацит, Петроний, Марциал единодушно признают спад красноречия в после республиканский период. Суждение Сенеки Старшего о том, что со смертью Цицерона «красноречие пошло вспять» (там же, I, вв. 6), стало чуть ли не общим местом в критицизме древних авторов, как, впрочем, и современных исследователей[63], которые, следуя их традиции, подчеркивают абсурдность и бессодержательность декламаций, их неэффективность для подготовки оратора к практической деятельности.
Сомневаться в истинности мнения о спаде красноречия в период принципата и империи не приходится. Но вряд ли можно согласиться, что риторические декламации являлись пустыми и никчемными занятиями. Ведь декламации были отнюдь не бесполезны для судебного красноречия, вырабатывая у будущего оратора практические навыки и ловкость в выдвижении или отводе аргументов, и, несмотря на невероятность ситуаций, тренировали гибкость ума и так или иначе стимулировали правовую мысль. Они учили не только умению находить всевозможные доводы, логически их распределять и образно представлять, но и эмоциональным и эстетическим приемам воздействия на чувства и воображение слушателей. Нельзя забывать о ценности декламаций и как средства общего образования. Декламации были средством популяризации новых философских идей, получивших свое развитие позднее, у стоиков. Например, в них звучали порой довольно смелые сентенции о равенстве людей: «природа не создает ни свободных, ни рабов — судьба дает потом эти названия различным людям» (там же, VII, 6, 18), или: «у всех людей одно происхождение и одинаковая кровь» (там же, II, 1, 10); в них говорилось, что лучше славная смерть, чем жизнь в рабстве (Свазории, 6 и 7); прославлялись гуманность, честь, мужество; осуждались жестокость, безнравственность, несправедливость. И далеко не всегда это были только аргументы адвоката, только расцветки, к которым прибегал ритор в интересах дела, только прекрасные слова и никчемные философствования, как полагают некоторые исследователи[64].
Что же представляют собой эти памятники ораторского искусства времени принципата, каково их конкретное содержание и форма? Чем они навлекли на себя нелестные отзывы многих своих современников и ближайших потомков, и насколько справедливы их упреки? Какова ценность декламаций как определенного рода литературного творчества, и в чем их жанровые особенности?