И всё же до чего неприятно видеть, как такой человек, идущий в ногу со временем, оказался в полной власти мистической чепухи! Поневоле приходит в голову нелепая мысль, что и аэропланы ему понадобились для того, чтобы со временем непосредственно заглянуть и Царство Божие, приземлившись там на лужайку перед вратами святого Петра.
— Могу я узнать о причине, которая столь огорчает ваше высочество? — учтиво осведомился Гурский, решив хоть чем-то утешить своего собеседника.
— Ах, причина... Да, Макар Александрович, вам я, пожалуй, могу об этом сказать, как старому другу. Видите ли, во время спиритического сеанса дух Казановы пообещал открыть какую-то великую тайну, касающуюся будущего нашей державы, но прибавил, что сделает это только в присутствии её верховного правителя — то есть моего племянника.
— Неужели вы так сильно верите в существование духов, — искренне огорчился следователь, — что готовы были представить его императорскому величеству кровавого убийцу и негодяя? А вы не допускали мысли, что это был всего лишь повод проникнуть к нашему самодержцу, чтобы совершить покушение на его священную жизнь?
— О нет, — со слабой улыбкой на устах покачал головой Александр Михайлович. — Я неплохо разбираюсь в людях, а потому абсолютно точно уверен: господина Морева ни в коей мере не прельщала перспектива оказаться на виселице.
— Но почему же мы так беззаветно поверили вызванному им духу? Да и что такого он мог сообщить важного?
— Эх, Макар Александрович, Макар Александрович, — только и вздохну и великий князь. — Уж вам ли мне рассказывать, в каком безумной ситуации мы сейчас находимся! Стало общим местом сравнение Петербурга, погрязшего в роскоши и разврате, с великим Римом накануне его завоевания варварами. А что творится в деревне? Я недавно читал отчёт губернатора Санкт-Петербургской губернии и пришёл в совершеннейший ужас. Почти поголовное пьянство, беспричинные убийства и нанесения тяжких увечий, драки, грубость, сквернословие, общее падение нравов и озлобленность создают условия, при которых жизнь вне городских поселений становится тяжким подвигом. По общему отзыву, основная масса крестьян почти звереет, являя все признаки того, что нельзя назвать иначе, как разложением и вырождением устоев народной жизни.
— А вам не кажется, что господин губернатор несколько сгущает краски? — не выдержал Гурский.
— Отнюдь! — проворно возразил собеседник. — Напротив, он пишет о том, что по отдельности каждый крестьянин выказывает много благородных черт народной души, в том числе и готовность положить свой живот на алтарь отечества...
«Положив свой живот на алтарь отечества, нечего мечтать о бутербродах!» — совсем некстати всплыла в памяти следователя одна из шуток его приятеля Кутайсова.
— ...Поэтому он даже делает вывод, что всё вышеперечисленные признаки — это не ступени к безудержному распаду, а лишь чрезмерное накопление народной энергии, остающейся без разумного применения.
— Вот этого-то я и боюсь больше всего! — признался Макар Александрович. — Когда народы чрезмерно энергичны, войны делаются неизбежны.
— Здесь я с вами согласен, хотя главный вывод губернатора состоит в том, что все эти безобразия свидетельствуют о духовном голоде народа, который следует устранить благоустройством здорового и цивилизованного народного досуга — например, развитием передвижного кинематографа.
Гурский с большим сомнением покачал головой, подумав про себя о том, что если уж духовный голод народа не утолили торжества в честь трёхсотлетия правящей династии, то разгулявшуюся народную энергию вряд ли можно будет утихомирить кинематографом.
— Однако вернёмся к нашему вопросу об оккультных силах, — продолжал великий князь. — Таких здравомыслящих людей, как вы или я, которые правильно оценивают происходящее, ничтожно мало, а их силы крайне ограниченны. На что же в таком отчаянном положении ещё прикажете полагаться?
— Но ваш царственный племянник мог бы...
— О, нет, — поспешно прервал Александр Михайлович, и лицо его заметно исказилось, — только не говорите мне о нём. Государь представляет собой тип человека, который страдает от собственных добродетелей. Он обладает всеми качествами, которые ценны для простого гражданина и среди которых первенствуют семейные ценности и любовь к детям, однако эти качества являются роковыми для монарха, поставленного во главе огромного и сложного государства. Если бы он родился в среде простых смертных, то прожил бы жизнь полную гармонии и оставил о себе память как о симпатичном, простодушном и приятном в общении человеке. И не его вина, что безжалостный рок превращаем его славные человеческие качества в орудие разрушение великой державы! К огромнейшему сожалению, государь никак не может понять, что правитель должен уметь подавлять в себе чисто человеческие чувства.
